13:06 

Макси «Бабочка и Орфей». Часть «Бабочка». III

~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: «Бабочка и Орфей».
Часть: «Бабочка».
Категория части: преслеш.
Жанр части: повседневность, мистика, romance.
Рейтинг части: PG-13.
Предупреждения к части: POV, обмен телами, gender switch.
Аннотация к части: история жизни и смерти Бабочки, рассказанная Тимом Сорокиным.

III (Дрейк)

It is quarter to five
And I’m wide awake
When you’re broken in dreams
There is nothing left to brake
If I could drift away
For the rest of time
Or at least till morning
To escape tonight

Brainstorm «So low lullaby»


Последний рабочий понедельник уходящего года не предвещает ничего экстраординарного. Кроме того факта, что утром я просыпаюсь за целых полчаса до побудки — так, как просыпалась Ольга в виртуально прожитую мной неделю. Вспоминать подробности фантастический галлюцинации мне не очень хочется, поэтому отключаю оповещение будильника и встаю.
Догадка об истинной природе случившегося со мной происшествия оказалось верной: всего лишь предсмертный вопль погибающих от гипоксии нервных клеток. Глубокий обморок длился не дольше пяти минут, однако и этого хватило, чтобы едва не довести тётю Шуру до сердечного приступа. Так что после возвращения сознания рефлексировать мне было некогда: сначала я отпаивал соседку корвалолом, потом встречал вызванную ей «скорую», потом звонил в домоуправление и договаривался о приходе электрика. Сначала женский голос на том конце провода пытался мне невежливо отказать: мол, специалист занят и неизвестно, когда освободится, — но я, в лучших тётушкиных традициях, матерно рявкнул про старушку-пенсионерку и отсутствие совести. Результатом хамской тирады стали номер сотового телефона и обиженное напутствие «Договаривайтесь сами». Последнее, скажу прямо, я плохо умею, но тогда меня словно несло потоком: электрик без лишних проволочек согласился зайти после обеда. Мы с отошедшей от потрясения тётей Шурой коротко посовещались и решили, что стесняться не стоит. Наоборот, надо купить розеток и выключателей на всю квартиру и убедить мастера поменять их скопом. Таким хитрым образом я до позднего вечера избавился от времени на самоедство и сумел настолько вымотать себя общением с посторонними людьми, чтобы рухнуть в сон без сновидений раньше, чем голова коснётся подушки.
Калейдоскоп реальных субботних событий порядочно стушевал краски событий виртуальных, но для закрепления результата я всё воскресенье прошлялся по городу. Бродил по улицам и торговым центрам, пялился на людей и витрины, перекусывал всякой ерундой, и к концу дня понял: устаканилось. Теперь смогу общаться с коллегами как раньше, без виноватой неловкости и глупых мыслей. Успокоенный полученным результатом, я сладко проспал всю ночь, чтобы рано утром открыть глаза по внутреннему будильнику Ольги.

Все офисные дни похожи друг на друга, и даже если проживать их по второму кругу, то особенной разницы не почувствуется.
— Доброе утро.
— Здравствуй.
Я не сообразил, что ранний подъём и на работу приведёт меня раньше обычного: почти сразу после Ольги.
— Как выходные? — ну кто меня за язык тянет? Ясно же, что правды — любой — она мне в принципе не расскажет. Не та степень доверия.
— Хорошо, — светской отмазкой отвечает аналитик и чуть запнувшись возвращает вопрос: — А у тебя?
— Да было немного суеты: помогал соседке-пенсионерке розетки в квартире менять. А так ничего особенного.
— Понятно, — Ольга в полном соответствии с ритуалом начала дня открывает окно нараспашку, но вдруг спохватывается: — Тебя не продует? Пусть комната хотя бы пять минут проветрится.
— За пять минут не продует, — успокаиваю я её. На этом вежливое перебрасывание репликами можно благополучно завершить, однако аналитик делает новую подачу: — Тим, скажи, а ты только мифами и философией увлекаешься?
— Не только, — я слегка настораживаюсь. — А что?
— Ну, просто я тут недавно открыла для себя Карен Армстронг… Ты читал? Это про авраамические религии.
— Только отзывы, до самих книг руки пока не дошли.
— Если хочешь, могу тебе завтра принести «Историю бога». Отличная вещь.
— Конечно, приноси — я сейчас как раз на книжном перепутье.
— Тогда договорились.
Мы с Ольгой обмениваемся заговорщицкими полуулыбками, но когда в комнату заходит сердитый и щедро присыпанный снегом Вася, делаем непроницаемые лица опытных конспираторов.

Пускай мне предложили принести вовсе не «Мифы, в которых нам жить», я продолжаю искать сходство реального и привидевшегося понедельников. Дрейк опоздал — но для него это обычная история. Ольга доделывает для шефа тот самый отчёт, впрочем без напоминаний сверху. Вася наводит в своём коде предрелизный марафет, отвлекаясь только на звонки стационарного телефона, который стоит у него на столе. Вообще, нам редко звонят — всё-таки не отдел продаж, — но сегодня происходит что-то непонятное: с начала рабочего дня телефон напоминал о себе уже трижды. Здесь реальность в корне отличается от сценария галлюцинации, и для меня это хороший признак.
Резкое «дз-з-зынь!» разбивает расслабленную послеобеденную тишину.
— Если это снова ошиблись номером, то я за себя не ручаюсь, — предупреждает Вася окружающее пространство и снимает трубку: — Отдел разработки, Щёлок, — Пауза. — Хорошо, сейчас он подойдёт. До свидания.
— И кого там шеф хочет видеть? — лениво интересуется Дрейк из-за монитора.
— Тебя. Только не шеф, а курьер внизу.
— Курьер? Любопытно. Точно ко мне?
— Второго А. В. Вертинского у нас в конторе пока нет.
— Эт-то верно, — Дрейк потягиваясь встаёт из кресла. — Ладно, пойду узнаю, что Дедушке Морозу до такой степени не терпится мне подарить.

Дедушка Мороз осчастливил Дрейка красиво упакованным в слюду комнатным цветком.
— Aloe variegata, — присмотревшись, именую я растение. — Или алоэ пёстрое.
— Откуда знаешь? — недоверчиво спрашивает Вася.
— У меня тётушка — почётный растениевод… была растениеводом. А у неё хочешь-не хочешь, но в предмете разбираться станешь.
— Эрудированный ты товарищ, Сорокин, — хмыкает Вася. — Недооцениваем мы тебя, — одарив меня столь лестным заключением, он поворачивается к Дрейку: — Так от кого посылка, Андрюша? Если не секрет.
— Боюсь, что секрет, — Дрейк поборол хитро свёрнутую упаковку и теперь задумчиво крутит в руках цветочный горшок. На кипенно-белой керамике пояском прочерчена чёрная линия, которая в одном месте изгибается силуэтом сложившей крылья бабочки. — Дедушка Мороз не пожелал оставить мне записку.
— Может, это была Снегурочка? Надо ж ещё додуматься, чтобы подарить тебе, — на последнем слове Вася делает ударение, — комнатное растение.
— Может, и Снегурочка, — не спорит Дрейк. — Только что мне с этой радостью теперь делать?
— Домой забрать, — коротко предлагает Ольга. Всё то время, что мы втроём рассматриваем подарок, она принципиально смотрит в свой монитор.
— Дома он загнётся максимум через месяц, — отмахивается от предложения Дрейк. — Здесь его, что ли, оставить?
— Пускай здесь загибается? — уточняет Вася.
— А мы назначим за него ответственного. Оль, будешь за цветком следить?
— Нет, — зло отвечает аналитик.
— Ну и ладно. Тимыч, тогда это тебе. Как эксперту по цветоводству.
Несчастное, никому не нужное алоэ всучивают мне в руки с напутствием: — Поставишь рядом с монитором, будет вредное излучение поглощать.
Блестящий аргумент заставляет Васю показательно прикрыть глаза ладонью, а меня растерянно пробормотать: — Спасибо.
— Обращайся, — Дрейк почти не прячет удовольствие от того, как ловко избавился от обузы, но сердиться на него я не умею. Ладно, не велика забота — полить цветок раз в неделю.
Aloe variegata остаётся жить на моём столе.

***

Как и обещала, на следующий день Ольга приносит мне «Историю бога». Поскольку всякий подарок хорош отдарком, то после искренних благодарностей я спрашиваю: — Слушай, может, тебе тоже хотелось бы что-нибудь почитать в бумаге да взять неоткуда? А то у меня неплохая библиотека.
— Я даже не знаю, — чуточку теряется Ольга. — Сложно навскидку сказать.
— Но ты имей ввиду, хорошо? И ни в коем случае не стесняйся.
— Хорошо, не буду, — она совершенно чудесно улыбается, и входящий в комнату Дрейк не может это не заметить.
— Доброе утро. Не помешал?
Мы с Ольгой недоумённо переглядываемся, и я отвечаю за обоих: — Привет. Да нет, не помешал.
— Ну и отлично.
Дрейк отворачивается к платяному шкафу, аналитик возвращается за свой компьютер, а я всё стараюсь понять, как банальное одолжение книги со стороны могло показаться чем-то другим.

— Ну-ка, колись, Тимыч. Насколько у тебя с Ольгой всерьёз?
Хорошо, что я успел поставить чашку с кофе на подоконник.
— Увлечение мозговыносибельной гуманитарщиной всякого рода? Боюсь, уже на всю жизнь.
Настолько ультрамариново Дрейк смотрит на меня впервые за всё время нашего знакомства.
— Рад за вас.
Что-то я совсем разучился его понимать.

Моя предпраздничная неделя движется по обычному распорядку: днём — подчистка проектных «хвостов», вечером — старый диван, торшер и интересная книга. Общую идиллию слегка нарушают ранние подъёмы, однако я стараюсь на них не зацикливаться. Тем более что пока это единственный привет из галлюцинации: даже на итоговое пятничное совещание шеф приглашает одного Дрейка, оставив аналитика в покое. Любопытной части моей натуры очень хочется узнать, планируется ли вечером тридцатого девичник с участием Ольги, но, к счастью, шанс это выяснить равен нулю.

В течение пятницы желчность недовольного своей участью Дрейка опасно приближается к уровню Васи Щёлока. Ситуацию усугубляют два переноса начала совещания на всё более поздний срок.
— Половина шестого, — выплёвывает Дрейк во время послеобеденного кофепития в комнате отдыха. — Не понимаю, неужели им всем домой не нужно?
Одним сочувствием здесь не обойдёшься, и я предлагаю: — Ну, давай я с тобой за компанию на работе задержусь, чтобы веселее было.
— Веселее от того, что ты из-за меня впустую потратишь личное время? Спасибо, предпочту погрустить.
Обидный ответ, даже если знать, что дело вовсе не в моей неуклюжей попытке поддержать товарища. Однако Дрейк, кто бы и что о нём не думал, умеет признавать свои перегибы. Сделав большой глоток глюкозно-кофеинового концентрата, который обычно выдаётся за нормальный эспрессо, он совсем другим тоном говорит: — Извини, Тимыч. Куда-то меня совсем не в ту степь понесло.
— Бывает, — пожимаю я плечами. — Так тебя дождаться? Мне ведь ни к Новому году готовиться не надо, ни участвовать в каких-то предпраздничных мероприятиях.
— Ну, подожди немного. Но если до семи вечера разговоры о космических кораблях в Большом театре не завершатся, то смело собирайся домой. Договорились?
— До половины восьмого. Договорились.
Дрейк хмыкает: — Не можешь без оговорки, да, Тимыч? Вроде и согласился, однако на своих условиях.
— Тебе же не в ущерб.
— Не в ущерб. Только чем ты эти полтора часа развлекаться будешь?
На его беззлобную подковырку я отвечаю абсолютно честно: — Книжку перечитывать.

Естественно, я вообще не собираюсь уходить раньше, чем закончится совещание. У меня с собой Ольгина «История бога», которую я собирался вернуть, но раз уж так вышло, то оставлю до конца каникул. Люблю перечитывать хорошие вещи: на второй раз они лучше укладываются в памяти. Поэтому когда коллеги расходятся — кто домой, кто в конференц-зал, — я делаю себе очередную кружку кофе с молоком, достаю из нижнего ящика стола неприкосновенный запас орехового печенья и готовлюсь с комфортом провести столько времени, сколько потребуется.
Напрасно мы иногда забываем, что руководители — такие же люди, причём многие — люди семейные. Дрейк возвращается ровно через час, и, судя по довольному блеску его глаз, в реальности гендиректор тоже не поскупился на шампанское.
— Свежий ветер и свобода! Пускай и всего на десять дней.
— Но мы молодцы? — интересуюсь я. — По итогам года?
— Лучше всех, — безапелляционно отвечает Дрейк, распахивая платяной шкаф. — Отметим?
Надо же. А я думал, он так сильно раздражается задержкой на работе из-за назначенного кому-то свидания.
— Ты точно уверен, что мы сможем найти свободный столик в семь вечера тридцатого декабря?
— Точно.
Чувство дежавю пробегает вдоль позвоночника неприятной волной мурашек.
— Ну, давай отметим. Только не пивом со свиными рёбрышками, хорошо?
Условие на пару мгновений ставит Дрейка в тупик.
— Задачка, — прищёлкивает он языком. — Но я тоже не лыком шит: организую тебе вариант без пива и рёбрышек.

На улице по-новогоднему ясно и морозно, а узкий рогатый месяц вообще словно сошёл со страниц повести Николая Васильевича. Помнится, в галлюцинации в этот вечер был снегопад — очередное успокаивающее отличие.
— Ты разве без машины? — любопытствую я, когда мы проходим мимо стоянки.
— Ага. Утром подумал: «Вдруг генеральному захочется угостить меня односолодовым вискарём по случаю Нового года?» — и оставил конягу в стойле.
— Так вам виски наливали?
— На самом деле «Асти», я даже немного разочаровался во вкусах начальства.
— Зато под традицию праздника больше подходит.
— Эт-точно.

Обещания Дрейк выполняет железно; у меня вообще появляется подозрение, будто он заранее заказал столик в маленькой семейной пиццерии.
— Что-то конкретное я тебе советовать не буду: здесь всё вкусно готовят.
Рекомендация подразумевает некоторые муки выбора, но только не для меня.
— «Маргариту», пожалуйста, — говорю я принёсшей нам меню официантке, даже для приличия не заглянув в папку.
— А мне «Неаполитано», — Дрейк тоже пренебрегает изучением ассортимента. — И бутылку красного сухого.
— Одна «Маргарита», одна «Неаполитано», бутылка «Шираз», — девушка монотонно повторяет заказ. — Что-нибудь ещё?
Пить вино я не хочу, но пока соображаю ему альтернативу, Дрейк прибавляет: — И бутылку минералки без газа.
— Минеральная вода без газа. Ещё что-то?
— Спасибо, на этом всё.
— Ваш заказ будет готов через двадцать минут.
Как-то не особенно верится в настолько оптимистичный срок для кафе, в котором нет свободного стула.
— А ещё мне нравится это место тем, что здесь фантастически быстрые повара, — словно подслушав мои скептические мысли говорит Дрейк. — И не парься насчёт вина: я помню про твоё к нему отношение и на обязательной компании настаивать не буду.
Помнит? Вроде бы я ещё ни разу не озвучивал, как в действительности отношусь к алкоголю.
— Слушай, я понимаю, что это разговор о вкусе фломастеров, — Дрейк слегка наклоняется над столом вперёд, придавая вопросу налёт конфиденциальности, — но почему «Маргарита»? В ней же ничего нет, кроме сыра.
— Пассаты, базилика и собственно теста, — продолжаю список. — Мне нравится такая лаконичность. Ничего лишнего.
— Любопытный подход к еде. Я вот, наоборот, предпочитаю разнообразие.
— Да, я знаю, — улыбаюсь про себя мыслям о том, насколько разными мы должны выглядеть в глазах посторонних. И во внешности, и в привычках, и в образе жизни. Вопрос только один: какой интерес блистательному герою до тусклого книжного червя?
Дрейк с неопределённым хмыканьем откидывается обратно на спинку стула, лукаво щурится, будто я только что, сам того не подозревая, выдал ему важный секрет. Моя улыбка становится явной: говоря на чистоту, все секреты секретны ровно до тех пор, пока я трезв и о них не спрашивают прямо.
— Тимыч, без обид, но ты уверен, что у тебя нет раздвоения личности?
Внезапно.
— Уверен. А с чего такой вопрос?
— Да так. Просто… Хм. Скажи, ты никогда не задумывался, почему шеф часто выходит из себя, когда с тобой общается?
— Нет, — я вообще за шефом такого не замечал.
— Потому что обычно ты смотришь не на людей, а сквозь них. То есть тебе, допустим, выдают ценнейшие рабочие указания, каждое на вес платины, а в ответ получают отрешённый взгляд, будто на пустое место. Согласись, тут кто угодно запсихует.
— И ты?
— Я — неудачный пример. Меня ты видишь всегда.
Однако сколько нового о себе можно узнать элементарно согласившись поужинать в компании.
— Ладно, но при чём здесь шизофрения?
На этом животрепещущем вопросе случается заминка: нам приносят заказанные напитки. Дрейк наливает себе вино, любуется рубиновыми бликами, слегка покачивая бокал за тонкую ножку.
— Понимаешь, со стороны это выглядит, ну, словно есть Тим Сорокин, а есть кто-то ещё, отдельный, кто иногда из Тима смотрит. И с шефом, к примеру, общается Тим, а со мной — тот, второй. Бабочка.
Наверное, глаза у меня сейчас размером с чайные блюдца и такие же круглые.
— Почему «бабочка»? — не придумываю вопроса лучше.
— Ну, «психе» — душа, бабочка. Я решил, что с учётом твоей любви к древним грекам, это подходящее слово. Тимыч, ты только не обижайся, я ничего плохого сказать не хочу. Каждый из нас не без странностей, а тебе твоя подходит. И вообще забудь, дурацкий вопрос был.
Я с силой потираю межбровье, будто это поможет мне собрать мысли в кучу. Одно дело много лет знать о собственных, м-м, особенностях, и совсем другое — слышать о чём-то впервые от другого человека.
— Во-первых, всё нормально, ты меня не обидел. Во-вторых, даю честное благородное слово: сам я за собой такого, э-э, раздвоения никогда не замечал, но тебе верю. Конечно, не особенно приятно знать, что я раздражаю людей манерой на них смотреть, однако ничего не попишешь — по-другому не умею. А в-третьих, ну, пускай будет Бабочка.
— Знаешь, Тимыч, — Дрейк ставит бокал на стол и прямо смотрит мне в глаза. — Ты всё-таки уникальный персонаж.
Ах, вот как открывается ларчик! Действительно, до смешного просто. Он взялся со мной дружить, потому что захотел — подсознательно, тут двух мнений быть не может, — иметь в коллекции приятелей уникального типа с намёком на шизофрению. Я вовремя прикусываю язык, чтобы не ляпнуть догадку вслух. Как не формулируй, а звучит она грубо. Да и в целом пора завязывать с откровениями и сосредоточиться на выработке желудочного сока: к нашему столику уже торопится официантка с двумя свежайшими, только-только из духовки пиццами.

Задушевные разговоры никоим образом не ухудшили здоровый аппетит, поэтому и «Маргарита», и «Неаполитано» исчезают стремительнее, чем готовились. Мне немного совестно пить простую воду, но упоминание древних греков подсказывает выход.
— Будешь разбавлять вино? — Дрейк приподнимает бровь.
— Почувствуй себя Платоном, — шучу я.
— И зачем они это делали?
— Кто его знает. Может, воду дезинфицировали.
Серьёзность уступила место обычной застольной болтовне, чему я в глубине души рад. Где-то поблизости от этой радости прячется страх потери, но копать в ту сторону мне совсем не хочется.

Спустя примерно час мы с Дрейком вразвалочку выходим из пиццерии. Приятное чувство сытости и лёгкая безбашенность от согревающего кровь «Шираза» толкают на подвиги вроде продолжения вечера неспешной прогулкой.
— Таксёров сейчас вызывать — дело гиблое, — убеждённо говорит Дрейк. — Проще пешком дойти.
— Угу, особенно до твоего элитного района у чёрта на куличиках, — мой здравый скептицизм ещё сопротивляется винными парам.
— Можно добраться до автовокзала: оттуда проще уехать хоть маршруткой, хоть троллейбусом. Как тебе такой вариант?
— Нормально, — от вокзала я и на своих двоих пройду оставшиеся до дома кварталы.
— Тогда вперёд, я знаю короткую дорогу.
Последнее заявление настораживает, но Дрейк — Сусанин ответственный. Он настолько уверенно ведёт нас через скверы и дворы спальных районов, что скоро я совсем перестаю контролировать наш маршрут.
— Знаешь, ты опять меня удивил. С «психе».
Нет, пить мне никак нельзя: я начинаю задавать лишние вопросы.
— Это из студенчества, — Дрейк протискивается в пролом прутьев ограды детского садика. Нам что, точно сюда надо? — Я на последнем курсе крепко запал на одну филологиню, а у неё в общаговском чате был ник «Психея» и мотылёк на аватарке. В общем, искал к ней подход, спросил к чему такое сочетание и огрёб полноценную лекцию по древней мифологии. Чуть не уснул в процессе, зато понял, чем можно зацепить девчонку.
— Выученной наизусть «Одиссеей»?
— В том числе. Эх, какое время было! — с ностальгией вздыхает Дрейк, выводя нас с территории садика уже через нормальную калитку. — Помню, как я однажды на спор мороженое ел. Полкило за раз, на улице, в двадцатиградусный мороз. И что собственно характерно, горло даже не запершило.
— Ха, да я с каждой стипухи по три брикета себе покупал. Мороз там, не мороз — к общаге от них одни обёртки оставались, — вот и пригодилась юношеская дурость: теперь её можно выдавать практически за подвиг.
— Суров, — в голосе Дрейка звучит неподдельное уважение. — А сейчас с зарплаты не покупаешь?
— Нет, интерес пропал. Я тогда за детские годы отрывался: тётушка меня сладким не шибко баловала.
— Тимыч, а давай тряхнём стариной, — у моего спутника загораются глаза. — Тяпнем по мороженке!
— Магазины, наверное, закрыты уже.
— Да ладно, вон витрина светится. Пойдём!
До конца рабочего дня крохотного продуктового остаётся десять минут — вполне достаточно, чтобы обеспечить мороженым двух ностальгирующих программистов. Похоже, именно такой малости не доставало Дрейку до полной гармонии с мирозданием: откусив первый кусочек от вафельного рожка, он принимается мурлыкать себе под нос жизнеутверждающий мотивчик. Да и сам я, вопреки оттоптанным медведями ушам, морально готов музицировать. Мы ещё немного петляем по дворам и наконец выходим к знакомым мне местам.
Парк возле автовокзала сказочно хорош в своём снежном убранстве, но в груди тревожно ёкает: слишком уж похоже на картинку из галлюцинации. К тому же небо стали затягивать тучи — того и гляди снег пойдёт.
— Хотел бы я знать, что должно быть в составе мороженого, чтобы оно оставалось мягким даже после холодильника? — задумчивый вопрос Дрейка приводит меня в чувство.
— Может, это в магазине термостат полетел, — вступаюсь я за производителя мороженого.
— Может и так. Я, собственно, без претензий. Просто любопытно.
Мы сворачиваем на хвойную аллею, и я непроизвольно замедляю шаги. Всё в точности как в пресловутой галлюцинации: матово-жёлтый плафон фонаря в объятии широких еловых лап, снежные брустверы вдоль расчищенной до тротуарной плитки дорожки, кем-то забытая варежка на скамейке. Скорее бы миновать опасный участок, добраться до ажурных чугунных ворот выхода из парка и поставить точку в дурной истории с выдуманным обменом телами.
Я нервно кусаю мороженое, ускоряюсь, чтобы нагнать Дрейка, и за всеми телодвижениями упускаю из внимания предупреждающий отблеск плохо отбитого с дорожки льда. Панический взмах руками помогает удержаться от падения на копчик, но отправляет остатки мороженого прямо мне в лицо.
— Блядь!
— Тимыч, живой? — встревоженно оборачивается мой спутник.
— Живой, — только бы ему не пришло в голову подойти ещё ближе. — Всё в порядке.
— Тогда рекомендую вытереть подбородок.
— Чёрт, — поспешно провожу ладонью по лицу. — Теперь нормально?
— Ещё на щеке немного осталось. Да не там!
Скорее всего, он не задумывал прикосновения, просто протянул руку, чтобы указать точнее. Только я шарахаюсь назад так резко, словно уворачиваясь от удара.
— Ты чего? — недоуменно хмурится Дрейк.
— Ничего, — сглатываю застрявший в горле комок. — Совсем ничегошеньки.
— На правой щеке, ближе к скуле, — голос Дрейка сух и нейтрален.
— Спасибо, — стираю последнюю грязь. — Извини.
— А есть за что?
— Есть, — вздыхаю я. Кто бы знал, насколько мне надоели взбрыки собственной нестандартной психики.
— Тогда извиняю. Пойдём?
— Да.
Единственное, чем я утешаюсь, так это тем, что отмеченная знаком галлюцинации неделя наконец-то закончилась.

***

По славной традиции бой курантов я благополучно просыпаю. Не слышу ни петард, ни шумной гулянки у соседей с первого этажа, ни треньканья смартфона. Зато обнаружить утром целых два сообщения с поздравлениями для меня почти тоже самое, что найти подарок под ёлкой. Первое — короткое — пришло от Дрейка, второе — подлиннее — от Ольги, и именно оно удивляет меня сильнее всего. Никогда бы не подумал, будто она знает мой номер. Как того требуют социальный долг вежливости и банальная человеческая благодарность, я отсылаю ответные поздравления, потратив порядочно и времени, и умственных сил на подбор правильных слов. Ещё один долг — это подняться на этаж выше к тёте Шуре, но тут моральное усилие искупает большой кусок золотого «Наполеона».
— Лёвка приехать обещался, — радостно сообщает соседка, и я мысленно желаю её сыну хотя бы в честь праздника сдержать слово.

Новогодние каникулы я провожу в своём любимом стиле «максимум книг, минимум общения». Это несложно: холодильник предусмотрительно забит едой, литература куплена заранее, а ходить в гости мне больше не к кому. Поэтому когда вечером седьмого января смартфон неожиданно оживает, я даже не сразу соображаю, откуда идёт звук.
— Здорово, Тимыч! — голос Дрейка как обычно бодр и жизнерадостен. — Спасай, приятель, вся надежда на тебя.
— Чем помочь? — инстинктивно собираюсь я.
— Понимаешь, я, как типичный представитель среднего класса, на выходные сбегал из города. Глобально так — буквально час назад в аэропорту приземлился. Ну, и домой поехал, естественно. А там полный Апокалиптец: двор разрыт, воды нет, отопления нет и ещё сутки можно не ждать. Соседи психуют, а мне сейчас до такой степени кушать хочется, что ни отогреться, ни переночевать негде.
— Без проблем, приезжай, — я говорю это прежде, чем успеваю вспомнить, насколько не люблю гостей. Даже тётушкины визиты всегда доставляли мне дискомфорт, а тут человек считай и вовсе посторонний.
— Тимыч, только если не помешаю, — Дрейк молниеносно переключается с балагурства на полную серьёзность.
— Не помешаешь. Тебе адрес продиктовать или СМСкой выслать?
— Диктуй, я запомню.
Чётко проговариваю улицу, номер дома, подъезд и квартиру. Дрейк повторяет слово в слово и добавляет: — Через полчаса буду.
— Давай, жду.
Смартфон замолкает, а я не мешкая отправляюсь на кухню. Запасы мои, конечно, изрядно подыстощились к концу каникул, однако на хороший ужин для двух человек их должно хватить.

Пельмени всплывают на поверхность бульона лишь немногим раньше сигнала домофона. Я нажимаю «Открыть», не поинтересовавшись кто пришёл, и за то короткое время, которое нужно гостю, чтобы подняться на четвёртый этаж, вновь критически оцениваю сервировку обеденного стола. Глубокие тарелки под горячее, корзинка с хлебом, кетчуп, сметана, самодельная горчица. В глиняной миске — солёные хрусткие огурчики по фирменному тётушкиному рецепту. До полноты картины не хватает только стопарика самогона домашнего производства. «Для аппетиту», как говорил дядюшка.
Без особой надобности помешиваю пельмени, убавляю огонь до слабого и возвращаюсь в прихожую, чтобы открыть дверь почти одновременно с отрывистым звонком.
— Привет ещё раз, — Дрейк выглядит так, будто не спал минимум сутки, но руку мне пожимает с завидной энергичностью. — На, держи от нашего шалаша вашему столу.
— Нашему столу, — поправляю я и забираю яркий пластиковый пакет, в котором угадываются очертания бутылки. Ну вот, только зря переживал по поводу отсутствия спиртного в доме.
Дрейк принёс «Hennessy V.S». Пока гость разоблачается, я кручу бутылку в руках, читая этикетки. Мне кажется, будто я полностью себя контролирую, однако у тела есть собственное мнение по данному вопросу. Один неловкий перехват — и бутылка как живая выворачивается из пальцев.
«Тимофей! Зараза ты криворукая!» — окрик тётушки накладывается на звон разбитого стекла, и я рефлекторно втягиваю голову в плечи, ожидая увесистую затрещину.
— Не судьба, — Дрейкова эпитафия коньяку звучит спокойно и по-философски. — Впрочем, почти наверняка это была подделка: не может правильный «Хеннесси» стоить дешевле пятёрки.
Я не берусь судить о подлинности разбитой бутылки, но запах ее содержимого совсем как у оригинала.
— Извини.
— Брось, за что извиняться? За случайность?
За поганую психосоматику нелюдимого интроверта. Впрочем, вслух я этого не произношу.
— Коль уж на то пошло, это ты меня извини, — продолжает Дрейк. — Напросился тут, понимаешь ли.
— Раз напросился, значит, были веские причины, — я заставляю себя переключиться с рефлексии на гостеприимство. — Если нужен, то санузел по коридору налево, кухня — направо. Планировка у меня простая, заплутать сложно. А вообще, ужин готов, дай мне только пять минут на уборку.
— Хоть пять, хоть двадцать пять. Где мне тебя подождать?
— Да где понравится. Не стесняйся.
Выдав таким образом гостю карт-бланш на исследование квартиры, я достаю необходимый инструментарий и принимаюсь за уборку. Работаю крайне сосредоточенно — загнанный в руку осколок испортил бы вечер окончательно, — но тело больше не выделывает неожиданных фортелей.
— Крутая у тебя библиотека! — доносится из зала голос Дрейка. Я представляю, какое впечатление на непривычного человека должны производить развешанные по стенам книжные полки, и молча соглашаюсь: да, очень круто.
— Просто родители и дядюшка не мыслили жизни без чтения. Я лишь продолжатель семейной традиции.
— Ты хотел сказать, скромный продолжатель? — подкалывает Дрейк, выходя в коридор. — Ничего, если я чуть-чуть побуду невоспитанным гостем?
— Ничего.
— Что вот за этой дверью? — он показывает на закрытую дверь наискось от прихожей.
— Комната родителей. Для моих нужд хватает одного зала, поэтому она стоит закрытой. Чтобы пыль меньше садилась.
— Понятно, — с неопределимой интонацией тянет Дрейк.
— Серьёзно, там ровным счётом ничего интересного, можешь проверить. Тем более, что твоя ночёвка планируется именно в этой комнате.
— Тимыч, насчёт ночёвки… Думаю, я слегка погорячился, и правильнее будет вернуться домой.
— К отсутствию воды и отопления?
— Раскатаю спальник на минус десять и куплю пятилитровик в круглосуточном.
— Дело твоё, — я в последний раз споласкиваю тряпку и поднимаю тазик. — Только если ты так решил исключительно из вежливости, то напрасно. Мне твоё присутствие не в тягость.
Говорю это и понимаю: действительно, не в тягость. Неловкая напряжённость разбилась вместе с бутылкой «Хеннесси», а Дрейк настолько естественно вписался в пространство квартиры, будто гостит у меня не в первый — в тысячу первый раз.
— Советуешь пока не принимать окончательного решения?
— Да. И ещё советую идти на кухню: я мою руки и раскладываю горячее.

— Ужин холостяка, — комментирует Дрейк полную до края тарелку с бульоном и пельменями. Я же в ответ загадочно помалкиваю: пусть сначала попробует.
Над столом повисает сосредоточенная тишина, нарушаемая только позвякиванием посуды и столовых приборов.
— Добавки? — невинно осведомляюсь я, когда тарелка гостя демонстрирует рисунок на дне.
— А есть? — Дрейк поднимает на меня глаза, соображает, как это прозвучало, и издаёт короткий смешок: — Так, рассказывай, какая наркота в эти пельмени намешана, что от них оторваться невозможно?
— Никакой наркоты, — открещиваюсь я. — Всего лишь эксклюзивный тётушкин рецепт.
— То есть они самодельные?
— Ага. Раз в месяц я выделяю день и развлекаюсь лепкой по полной программе. Зато потом не надо об ужинах голову бить. Так тебе положить ещё?
— Тимыч, ты самая неординарная личность, которую я когда-либо встречал, — торжественно заявляет Дрейк. — Конечно, клади.
Ничего не могу с собой поделать: мне ужасно приятен его искренний комплимент. Да что там, я вполне готов пойти в профессиональные пельменеделы, только бы регулярно слышать, с каким удовольствием он соглашается на добавку.
Дополнительные полпорции исчезают с невероятной скоростью.
— Идеально, — Дрейк сыто прислоняется спиной к стене. Будучи хозяином предусмотрительным, я учёл, что стульев со спинкой у меня не водится, и усадил гостя на своё любимое место: в углу кухни, рядом с батареей. — После девятичасового перелёта то, что доктор прописал.
— Далеко летал? — я зажигаю конфорку под чайником и начинаю без суеты убирать со стола.
— На Камчатку. Грел кости в горячих источниках и катался на собачьей упряжке. Ох, и зверюги эти ездовые лайки! Едва не соблазнился завести.
Мне становится чуть-чуть завидно, но я строго напоминаю себе: с моей неуклюжестью любой активный отдых — прогулка по минному полю, которая с большой долей вероятности закончится в больнице. Плавали, знаем. Но вот если бы Дрейку приснилась Камчатка, и если бы мне совпало разделить этот сон…
— А ты чем на каникулах развлекался?
— Пельменями, — морщу нос, показывая, что шучу. — Как всегда валялся на диване и читал книжки.
— Не скучно было?
— Нисколько. Книжки интересные попались. Какой чай заварить: чёрный, травяной самосбор?
— Самосбор от твоей тётушки?
— Да.
— Тогда давай его, потому что чем дальше, тем сильнее я её уважаю.

Чай пахнет летом, дачей и детством. Оттуда же широкие красные чашки в крупный белый горох — ту, что с отбитой ручкой, я беру себе, а гостю отдаю целую — и вазочка с тёмным клубничным вареньем. Мы пьём чай в уютной тишине, где у каждого глотка своё значение и своё воспоминание.
— Так как, останешься? Обещаю на завтрак фирменную тётушкину яичницу и кофе по-турецки.
— Хм. Слушай, а твоего дядю, случаем, не Вито Корлеоне звали? Такое предложение делаешь, что отказать невозможно.
Улыбаюсь, оставляя несерьёзный вопрос риторическим.
— Вот сейчас, — вдруг говорит Дрейк. — Прямо сейчас ничего не замечаешь?
Только то, что самым неправильным, непростительным образом счастлив.
— Сейчас ты — Бабочка. Целиком, без полутонов. В первый раз такое.
— Да? Странно, а я ничего особенного в себе не наблюдаю.
— Тогда забей. Зря я вообще гружу тебя всякими глупостями. Психолух великий.
— Ну, мне ведь тоже интересно, каким меня видят. Ладно, ты скажи: тебе ванно-банные принадлежности нужны?
— Не особенно — у меня внизу машина, а в ней чемодан, который дома не выложил. Надо всего лишь собраться с силами и его поднять.
— Значит, собирайся и поднимай. Я пока постель расстелю.
— А-ага, — Дрейк широко зевает. — Блин, спать хочется, как из пушки.
— Знаешь, тогда ложись-ка ты баиньки без водных процедур. Только чуть-чуть потерпи, пока кровать готова будет.
— Да ну, что я совсем что ли…
Я не слишком вежливо ухожу, не дослушав сонный протест. Оперативно застилаю двуспалку в родительской комнате, а когда возвращаюсь на кухню, Дрейк мирно кемарит, облокотившись на стол и подперев щёку ладонью. Я тихонько встряхиваю его за плечо: — Эй, вставай. Всего десять метров пройти надо.
— Угу. Блин, как же меня накрыва-а-ает.
— Так, держись за меня, пока в косяк не вписался.
Мы благополучно добираемся до кровати, и Дрейк с блаженным стоном падает на неё ничком.
— Вот фигня, — бормочет он, обнимая подушку, — рассказать кому — не поверят.
— Что по трезвяку еле-еле до постели дополз? Давай, помогай свитер с себя стягивать.
— Спасибо, солнышко, — хохмит Дрейк, но со свитером помогает. — Штаны мне хоть оставишь?
— Оставлю, просто ремень и пуговицу расстегни.
— Угу.
Напоследок я делаю так, чтобы одеяло оказалось на госте, а не под ним, и выключаю свет.
— Всё, спокойной ночи.
Сказать по правде, ответа я не жду.
— Спокойной ночи, — невнятно произносит Дрейк. И ещё, кажется: — Бабочка.

***

Я всегда считал себя чересчур ленивым для различных духовных практик. Как бы мне ни нравилось о них читать, желания воплотить рекомендации в жизнь не возникло ещё ни разу. Тем удивительнее было вдруг осознать, что я уже который день тихо, ровно, беспричинно счастлив. Наподобие какого-нибудь садхаки регулярно развлекающегося медитацией, пением мантр и тому подобным. Счастье действительно не зависит от внешних обстоятельств: промозглой оттепели, бессветного утра, вонючей «газели» или недовольной мины начальства. Оно просто есть — ласковое тепло за частоколом рёбер — и этого более чем достаточно.
— Какой-то ты, Сорокин, странный в последнее время, — Вася критически обозревает меня с головы до пят. — Часом, не влюбился?
— Василий, не лезьте человеку в душу, — встревает из-за своего монитора Дрейк. Я же честно обдумываю вопрос и отвечаю: — Пока не понял.
Вася с говорящим вздохом возводит глаза к потолку — ну, кем нужно быть, чтобы не понимать настолько элементарных вещей! — однако больше ко мне с нескромными расспросами не пристаёт.

Между тем, необычные вещи продолжают происходить. Шеф не заворачивает первую редакцию документа, над которым я корпел в последние дни перед Новым годом, алоэ выпускает длинную стрелку цветка, а потом случается нечто совсем удивительное. Я возвращаюсь из курилки в кажущийся пустым кабинет и садясь за свой компьютер нечаянно задеваю стоящую на краю стола кружку. Рефлекторно пытаюсь её подхватить, и мне удаётся — это при моей-то врождённой косорукости!
— Неплохо, — слышится сбоку Васин голос. Я дёргаюсь, злосчастная кружка выскальзывает из рук: избежать судьбы быть разбитой у неё так и не вышло.
— Нервный ты, Сорокин, — вздыхает Щёлок, поднимаясь со своего места. Достаёт из закутка за шкафом совок и огрызок веника, о существовании которых я до сих пор и не подозревал. — На вот, юз зыс, как говорят в догнивающих Штатах.
— Спасибо.
Наши взгляды встречаются, и у меня по спине вдруг пробегает табун мурашек. Но прежде, чем я успеваю осознать причину непонятной реакции, Вася отводит глаза.
— Будь осторожнее, — говорит он, а мне почему-то кажется, что это не только про осколки керамики.

В пятницу после работы мы с Дрейком традиционно заседаем в баре в традиционной же компании «Реми Мартин», и я с традиционным вдохновением вещаю ему об очередной гуманитарной ерунде.
— Так вот, про Индию. Там, кроме кастового деления, во время оно существовал своеобразный общественный регламент, который для лиц мужского пола чётко прописывал этапы жизненного пути. До такого-то возраста ты считаешься ребёнком, до такого-то учишься, потом женишься и живёшь в миру, обязательно следуя дхарме. Обеспечиваешь жену, воспитываешь детей, но в один прекрасный день оставляешь всё это и уходишь отшельником в леса. Постигать смысл бытия, питаясь чем Ишвара пошлёт.
— И нормально посылал?
— Ну, индийские джунгли — не наша тайга. Еды круглый год хватает, плюс местные относятся с почтением. Но я к чему веду: с таким подходом индусы до нашей эры такие философские системы вывели, до которых европейцы дошли к веку этак девятнадцатому.
— Однако ж сейчас миром рулит Запад.
— В материальном плане да. Но вот в духовном… Посмотри, как народ упарывается по йоге и прочей восточной эзотерике. Перевирает под себя, конечно, многое, но черпает-то оттуда. А всё почему?
— Почему?
— Потому что тяга к трансцендентному заложена в самой человеческой природе. Дыра в форме бога, которая образовалась после разочарования в христианстве, должна быть заполнена.
— Ну-ну. А если лично мне по фиг на эти материи?..
— …то зачем ты меня слушаешь?
— Уел, — фыркает Дрейк и допивает первый снифтер. — Тебе налить?
В моём бокале ещё плещется коньяк, но я легкомысленно киваю. Вдумчивая дегустация новой порции приводит к решению всё-таки быть к Старому Свету справедливым: — Впрочем, есть кое-что, что могли изобрести только европейцы.
— Да неужели? Фух, просто гора с плеч. И как это у них получилось?
— Понимаешь, на Востоке на первом месте всегда коллектив, не личность. В Европе же наоборот, и поэтому именно здесь, на фоне материализма, НТП и прочей демократии смогла возникнуть глубинная психология.
— Ты про дедушку Фрейда?
— И дедушку Юнга.
— Знаешь, я как-то пробовал почитать Википедию об этих товарищах, и, по-моему, хрень они придумали. Типа, ты спишь с женщинами потому что на самом деле хочешь свою мать.
— Эдипов комплекс. А про Аниму и Анимуса читал?
— Так, наискосок. Тоже чушь собачья.
— Тем не менее со времён античности андрогинность считается признаком совершенного человека.
— Хочешь сказать, будто эти, гм, ущербные создания, которые трахаются с такими же ущербными одного с собой пола или, того хуже, делают себе операции — на самом деле совершенные люди?
— Во-первых, не своди всё к сексу. Во-вторых, гомосексуализм не есть андрогинность. И в-третьих, не ставь клеймо ущербности на всех без разбора.
Так, меня начинает заносить. Не стоило соглашаться на добавку коньяка.
— Почему это не ставить? Ты что, можешь привести примеры нормальных гомиков? — Дрейк морщится от получившегося оксюморона.
— Фредди Меркьюри. Алан Тьюринг. Артюр Рембо, хотя не уверен, насколько его можно считать «нормальным» в том смысле, который вкладываешь ты, — понимаю, что собираюсь ляпнуть то, что говорить ни в коем случае нельзя, но не успеваю затормозить. — Ну и я, наверное.
Пауза.
— Наверное что? — осторожно переспрашивает Дрейк. Мне бы вывернуться, как-то смягчить сказанное, только я знаю, что сфальшивлю, а он это обязательно поймает.
— Наверное попадаю под твой критерий нормальности, — обречённо расставляю точки над i.
До этого вечера я не верил, будто человеческие взаимоотношения настолько хрупкая вещь.
— Прикалываешься? — Дрейк пытается хоть как-то выправить ситуацию, но поздно. Я уже видел гримасу брезгливого отвращения, скользнувшую по его лицу. Видел и абсолютно однозначно истолковал: это то, что он никогда не сможет во мне принять. Так есть ли смысл длить агонию?
— Ты же знаешь, что нет, — я встаю из-за стола. Не считая достаю из бумажника несколько тысячных банкнот, кладу на столешницу и придавливаю на треть полным коньячным бокалом.
— Тимыч…
— Всё нормально, — изображаю кривое подобие улыбки. — Пока, Дрейк, — и спокойно, не оглядываясь ухожу. С полной уверенностью, что меня не окликнут.

***

Можно выть в потолок, можно бросаться с кулаками на стены — но зачем? Ещё соседи санитаров вызовут.
Можно есть себя поедом, проклинать коньяк и болтливый язык — но разве сожаления что-то исправят?
Можно придумывать объяснения и аргументы, отрепетировать речь на тему «Геи тоже люди» — но я не знаю ни единого случая, когда слова брали верх над предрассудками, особенно в таком щекотливом вопросе.
Значит, конец. На этот раз растяпа Тим грохнул не хрустальную тётушкину вазу, а самое ценное из того, чем владел за свою дурацкую жизнь.
Мне вдруг ярко представляется, как всё будет дальше. Натянутые попытки вести себя по-прежнему, отведённые в сторону глаза и брезгливые взгляды исподтишка, инстинктивно поддерживаемая дистанция. День изо дня — словно по битому стеклу. Не хочу.
Тогда что? Собрать волю в кулак, погрозить им лени и воплотить-таки в жизнь расплывчатый план об ашраме у подножия Гималаев или буддийском дацане? Понадеяться на свой английский, сдать квартиру и на эти средства махнуть в Индию, Тибет, Непал? Ни семьи, ни любви, ни эрзац-дружбы — получится идеальная брахмачарья. Или, может, хотя бы просто сменить место работы?
Не хочу. Я переворачиваюсь на бок, и диван подо мной издаёт привычное поскрипывание. Какой, вообще, смысл в трепыханиях, если вся наша реальность суть Майя, иллюзия, Природа-Пракрити, танцующая для Духа-Пуруши? А меня уже тошнит от этого танца.
— На-до-е-ло, — по слогам говорю вслух.
Закрываю глаза. Под веками темно почти так же, как у меня на душе. Выхода нет, до рассвета ещё много часов, до конца жизни — безумно много дней пустого, никчёмного существования. Купить, что ли, календарик и каждый вечер вымарывать очередное число, как я делал в летнем лагере после третьего класса? А в конце года класть закрашенную картонку в стопку к таким же, отмеряя отбытый на земле срок.
— Я не хочу так. Пожалуйста, кто-нибудь. Я не знаю как быть, я не могу больше быть, я… Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне.

@темы: by me, original, work in process, Бабочка и Орфей

URL
   

This is who I am -- escapist, paradise seeker

главная