~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: «Бабочка и Орфей».
Часть: «Бабочка».
Категория части: преслеш.
Жанр части: повседневность, мистика, romance.
Рейтинг части: PG-13.
Предупреждения к части: POV, обмен телами, gender switch.
Аннотация к части: история жизни и смерти Бабочки, рассказанная Тимом Сорокиным.

II (Ольга)

Она плавает в формалине
Несовершенство линий
Движется постепенно
У меня её лицо её имя
Свитер такой же синий
Никто не заметил подмены

Флёр «Формалин»


Странно, почему я никогда не замечал, какой у тёти Шуры высокий и ровный потолок? Словно в современной новосторойке, а не в разменявшей полтинник «хрущёвке». И отчего я не слышу вокруг себя испуганной суеты? Неужели отключка вышла такой долгой, что хозяйка успела вызвать «скорую» и убежала её встречать? М-да, позвала помощничка себе на голову.
Я пробую пошевелиться, и тело послушно отзывается. Обнадёживающее обстоятельство. С кряхтением сажусь, морально готовый к последствиям вероятного сотрясения, но нет ни мушек перед глазами, ни тошноты, только затылок слегка побаливает. А мне везёт сегодня! Тут я наконец обращаю внимание на окружающее пространство и понимаю, насколько рано обрадовался.
Эта прихожая незнакома мне абсолютно. Лампа на потолке не горит, дневной свет идёт из коридора за аркой, перед которой я сижу. По левую руку от меня — круглый журнальный столик, на стеклянной столешнице лежит женская сумка. Стену над ним украшает репродукция какой-то из картин Рериха: горы, парящие в закатном небе. По правую — вешалка с единственным серо-стальным пуховиком, ящик для обуви и узкий шкаф-купе. Я не мигая вглядываюсь в зеркальную поверхность его дверцы, а в ответ на меня не менее пристально смотрит красивая худощавая брюнетка в джинсах и синем свитере с высоким горлом. Лицо сердечком, большие тёмные глаза под идеальными дугами бровей, короткая стрижка — одним словом, Ольга.
— Что за?.. — говорю я почему-то высоким девичьим сопрано. Прочищаю горло и нервно заканчиваю: — …хренота.
Испуганно ощупываю собственное лицо, отражение в зеркале обезьянничает, повторяя движения. Я чувствую прикосновения, но черты под пальцами не мои, как, впрочем, и сами пальцы — тонкие, длинные, с идеальными овалами ногтей.
— Бля-я-я… — а следом чужое, жалобное: — Ой, мама-а-а…
В носу начинает нестерпимо першить, глаза переполняются горячей влагой. Ерунда какая, я же с шести лет не плачу, слёзные железы должны были давным-давно атрофироваться!
— Это сон, — внятно говорю сам себе. — Это редкий подвид не-моего сна, потому что в реальности такое ни под каким соусом невозможно. Обмен телами, херня полнейшая!
Речь обрывается судорожным рыданием, и становится по-настоящему страшно. Сбывается давний детский кошмар: тело совсем перестаёт мне подчиняться. «Дыши глубже», — приказываю я ему, но оно продолжает давиться истеричными всхлипами. «Успокойся, встань с пола», — Скрючивается в позе эмбриона, нещадно кусая пальцы, чтобы не завыть в полный голос. Я не знаю, как с этим справляться; я никогда не испытывал такого отчаяния, такого ужаса и безнадёжности, и какое можно найти утешение, какие подобрать слова, если логика отметается на корню? Мне остаётся только растерянно наблюдать со стороны за сотрясающей человеческую плоть эмоциональной бурей да надеяться, что рано или поздно она закончится сама по себе. Я беспомощно замолкаю и жду.

Тишина. Опустошённость. Ламинат под щекой пахнет строительным магазином. Кто я? Где я? Почему я?
— А потом выяснится, что это была агония сотен гибнущих от кислородного голодания нейронов. Галлюцинация.
Я разговариваю шёпотом, потому что когда-то читал, будто у всех людей шёпот звучит похоже.
— Давай рассматривать ситуацию как приключение, а не конец света. Глупо мешком валяться на холодном полу и надеяться на внезапное пробуждение в настоящем мире, не находишь?
Тело отвечает рваным всхлипом. Да уж, таким темпом это, м-м, приключение закончится психиатрическим диагнозом.
— Ладно тебе, вставай. Осмотришься, а заодно, может, и отвлечёшься.
Коридор за аркой совсем недлинный, в него выходят три закрытые двери: влево и вправо одинарные сплошная и со вставкой из матового стекла, прямо — двойная со стеклянными витражами. Я выбираю направление для исследования по часовой стрелке и попадаю в совмещённый санузел. Тело пользуется моментом и выставляет ультиматум: отставить лишнюю деликатность или получить разрыв мочевого пузыря. Помявшись на пороге, я малодушно соглашаюсь на первый вариант. Остаётся надеяться, что это решение не аукнется мне энурезом в довесок к шизофрении.
Двойная дверь ведёт в большую комнату с балконом. Обстановка в японском стиле: минималистичная, если не сказать аскетичная. Одна стена — сплошной шкаф-купе, матово-белый, с выписанными чёрной тушью абрисом Фудзи и веткой сакуры. У противоположной можно выделить зону сна с застеленным тёмным шёлковым покрывалом татами и зону гостиной с низеньким столиком, вокруг которого разложены бамбуковые циновки. На окне вместо традиционной тюли — жалюзи из рисовой бумаги, подоконник украшает миниатюрный сад камней. Мне всё любопытнее реакция гостей Ольги на такое японофильство хозяйки.
На углу столика лежит тонкая книжка с закладкой из белой ленточки. Кэмпбелл, «Мифы, в которых нам жить» — её я ещё не читал. Вспоминаю об одной из проверок на присутствие в сновидении: абракадабра вместо осмысленного текста — и открываю заложенную страницу.
«Жизнь — как искусство, искусство — как игра, действие ради действия, без раздумий о прибылях и потерях, славе и порицании, — вот ключ, поворот которого превращает саму жизнь в йогу, а искусство — в образ жизни».
Весьма осмысленно, я бы даже сказал — мудро. То есть это не сон. На глаза снова наворачиваются жгучие, не-мои слёзы, и я быстро захлопываю книгу. Что там следующее на очереди? Балкон? Отлично, идём исследовать, а пореветь потом успеем.

Обитый вагонкой балкон легко может сойти за дополнительную комнату со стеклопакетом вместо стены. Правда, вид с него открывается так себе: незаконченная стройка нового спального квартала, пусть и замаскированная искрящимися под солнцем сугробами. Возможно, через несколько лет, когда территория будет облагорожена, отдыхать в стоящем здесь плетёном диванчике с пледом и подушками станет совсем приятно. Я подхожу к самому стеклу и выглядываю вниз. Высоко, этаж восьмой или девятый. Интересно, если спрыгнуть, очнусь ли я в своём теле? Пожалуй, пока не буду проверять.

Мне осталось исследовать последнюю часть квартиры — кухню за третьей дверью. Вот тут всё стандартно, современно и по-европейски, хотя цветовая гамма оставлена «японская». Электронные часы на холодильнике показывают половину одиннадцатого утра субботы, двадцать четвёртого декабря. Значит, разрыва во времени между реальностью и галлюцинацией нет. Я откладываю это наблюдение в копилку к прочим — обдумывать и делать выводы буду позже. Пока же моё внимание привлекает список продуктов на листочке, прикреплённом к дверце холодильника магнитным цветком лотоса. Длина перечня наводит на грустные мысли о полном отсутствии съестного в доме. Пускай голода я не чувствую — видимо, в отличие от меня Ольга успела хорошо позавтракать, — однако мысль о необходимости ходить по магазинам в моём нынешнем виде нагоняет тоску и уныние. Знал бы я Ольгин адрес — заказал бы пиццу, пускай даже для этого пришлось без спроса взять в долг некую сумму.

Солнечную тишину квартиры разбивает тревожный скрипичный пассаж, от которого я буквально подпрыгиваю на месте. Оборачиваюсь: на краю подоконника светится, играет и вибрирует незамеченный мною раньше смартфон. Причём вибрирует так сильно, что того и гляди упадёт вниз. Я подхожу ближе и, вытянув шею, читаю на экране: «Мама».
Счётчик сюрреализма зашкаливает. Я тупо пялюсь на короткое слово в попытках уместить в голове его смысл до тех пор, пока мелодия не замолкает, а на дисплее не высвечивается сообщение о непринятом вызове. Тогда я беру телефон в руки: осторожно, словно он может меня ужалить. Надо ли перезванивать? Но что я скажу? О чём вообще Ольга может разговаривать со своими родственниками? Значит, не обращать внимания? А вдруг её мама поднимет панику, приедет сюда? Тётушка, например, после трёх неотвеченных приехала бы обязательно.
Смартфон вновь принимается играть, я вздрагиваю, но никак не могу сообразить, какой поступок будет наиболее правильным. Решение принимает тело Ольги, проведя большим пальцем по экрану слева направо. Мне остаётся лишь обречённо поднести трубку к уху.
— Да?
— Привет, Олюш. Я тебя ни от чего не отвлекаю?
— Н-нет.
— Как там у тебя дела?
На этом банальном вопросе я серьёзно зависаю. Как можно охарактеризовать дела человека, который нежданно-негаданно угодил в чужое тело?
— Как обычно хорошо, — вновь выручает меня Ольга. — Вы как?
Всё, роль рассказчика отыграна. Дальше мне достаточно просто слушать да в подходящие моменты вставлять междометия в льющийся из трубки монолог. Повезло Ольге с мамой, тётушка обычно наоборот въедливо выспрашивала обо всех моих делах вплоть до «Чем ты обедал?».
— Ладно, Олюш, не буду тебя больше от дел отрывать. Привет от папы, созвонимся ещё.
— Ему тоже привет, — заученные фразы слетают с языка без участия разума. — Созвонимся, конечно. Пока.
— Пока, родная.
На той стороне дают отбой, но я всё равно зачем-то секунд десять слушаю тишину в динамике. Потом отрываю смартфон от уха, кладу его на прежнее место и отступаю на шаг от подоконника.
— Жизнь — как искусство, искусство — как игра, действие ради действия, — рот кривит злое нервное веселье. — Приключение продолжается, что уж.
С этими словами я решительно срываю с холодильника список продуктов. Магазины? Хорошо, будут вам магазины! Сворачиваю бумажку пополам и замечаю на оборотной стороне неровную карандашную запись.
«Я себя уверяю — ты созданье пустое, ты совсем не моё, и люблю я другое. Только всё-таки что-то меня побеждает…».
Чувство неловкости едва ли не сильнее того, с которым я пользовался санузлом. Словно подсмотрел что-то ужасно личное.
— Нет, я понимаю, это только моя галлюцинация, — и моя шизофрения, — но, Оль, ты всё равно прости, ладно? Честное слово, я не хотел.
Прячу листок в карман джинсов. Одежда на мне уличная, пуховик и сумку я видел в прихожей, сапоги тоже должны быть где-то там. Смартфон не возьму принципиально: вдруг опять кто-нибудь захочет пообщаться? Так хотя бы правдивая отмазка будет, если станут перезванивать. Всё, страус, пошёл.

Добывание еды занимает большую часть короткого зимнего дня. Времени ушло бы меньше, однако незнакомый район и врождённый топографический кретинизм заставили меня порядком поплутать между современными, но лишёнными всякой индивидуальности зданиями.
— Какая реалистичная галлюцинация, — бормочу сквозь зубы, открывая дверь в Ольгину квартиру. Замёрзшие пальцы не слушаются, объёмные пакеты и сумка жутко мешают, а есть хочется просто зверски. Наконец замки поддаются, и я шумно вваливаюсь в памятную прихожую.
— Сплошной ЗОЖ и забота о фигуре, — оттаскиваю покупки на кухню. — С силовой тренировкой в качестве бонуса.
За дверцей холодильника скрываются пустые полки, лишь на самой верхней одиноко стоит початая бутылка армянского коньяка. Юморное у меня подсознание, однако.
— Природа не терпит пустоты, — сообщаю я бытовой технике и принимаюсь загружать в неё купленное, включая пачки пшена и гречки. Не хочу рыться по всем ящикам в поисках отведённого крупам места. Готовить, кстати, тоже не хочу вопреки поднывающему желудку. Попробую обойтись цельнозерновым хлебом, листовым салатом, кабачковой икрой и адыгейским сыром. Коньяк так настойчиво мозолит глаза, что я слабовольно уступаю.
— Сорок капель, — торжественно обещаю себе и утаскиваю в японскую комнату разделочную доску с бутербродами, бутылку и чайную пиалу, которую нашёл на оттайке мойки.

После трёх бутербродов и выпитой залпом порции спиртного меня посещает мысль, что неплохо бы организовать добавку и того, и другого. Организм Ольги реагирует на коньяк лучше, чем мой: координация движений у неё осталась безупречная, поэтому нарезка хлеба и сыра, а так же возвращение к столу проходят без эксцессов.
— Мозговой штурм объявляю открытым! — я торжественно осушаю вторую пиалу. — На повестке дня главный вопрос русской интеллигенции: что делать? Ответ «пить» не принимается.
Закусываю алкоголь бутербродом и серьёзно задумываюсь. Сомнений в нереальности происходящего со мной нет и быть не может, но какое-то всё чересчур всамоделешнее. Квартира, маршрутки, магазины, люди. Снова и снова прокручиваю в памяти свой вояж: ни намёка на абсурдности сновидений. Осмысленный текст в книге, положенные организму физиологические реакции, продукты, которые я никогда не купил бы в обычной жизни. Или я чего-то не знаю об особенностях своего подсознания, или одно из двух.
Может ли галлюцинация быть разделённой? Не мучается ли сейчас аналогичным образом Ольга, попавшая в нескладное тело Тима Сорокина? Но если так, то почему именно я и она? Мы же до вчерашнего вечера кроме как по рабочим вопросам и не общались толком.
Что, в принципе, может нас объединять? Возня с бумажками на работе? Сходные литературные вкусы и образ мышления?
— Убогий из тебя мозговой штурмовик, Тимыч. Сплошные вопросы без намёка на конструктив, — веско ставлю я точку третьей или четвёртой пиалой коньяка. Цепочка ассоциаций приводит к забавной идее.
— Дрейк? Я с ним как бы дружу, Ольга в него как бы влюблена. Да уж, связь уровня одних и тех же читанных книг.
Бутерброды закончились, за окном стемнело, но нет силы встать и сделать себе добавку или зажечь свет. Я переползаю с циновки у столика на татами. Молодцы японцы, правильно придумали. Раздеться бы, но бродящий в крови алкоголь расслабил тело до состояния тюфяка. Кое-как закутываюсь в покрывало: всем спокойной ночи — и с засыпаю с наивной надеждой проснуться собой.

Пробуждение после употреблённой накануне бутылки коньяка закономерно наполнено раскаянием о вчерашнем. Голова чугунная, привкус во рту отвратительный, глаза категорически не хотят открываться.
— Приснится же, блин… — стоп. Что у меня с голосом? — Ё-о-опт, оно не закончилось.
Ну да, я по-прежнему обитаю в женском теле, и оно от такой охрененной новости собирается зареветь.
— А ну хорош! — сердито рыкаю на него. Мне сейчас к похмельному синдрому только истерики не хватает.
Как ни удивительно, но команда действует. Что ж, спасибо и на том.
За окном только-только занимается рассвет, поэтому до санузла я бреду буквально на ощупь, так и не сообразив зажечь в комнате свет. Состояние отупения помогает не зацикливаться на отличиях физиологии во время гигиенических процедур, и контрастный душ проходит без моральных терзаний. Поворачивая ручку крана от холодной к горячей воде и обратно, я решаю, что если всё вокруг плод моего подсознания, то страдать от нарушения приличий в принципе глупо. Но всё равно избегаю смотреть в зеркало на неодетого себя. Завтракать не хочется, так что я завариваю чай и ухожу с ним на балкон встречать новый день.

Всё воскресенье я веду сугубо растительный образ жизни: читаю, валяюсь на незастеленном татами да время от времени наведываюсь к холодильнику. Совесть пытается вякать что-то протестующее, но её никто не слушает. Завтра мне предстоит встретиться с коллегами и самим собой, поэтому сегодня я отдыхаю и мысленно репетирую чужую роль — даже в галлюцинации мне не хочется общаться с людьми в белых халатах. Возможно, встреча доппельгангера станет тем камешком, который разобьёт окружающую иллюзию, но я предусмотрительно готовлюсь к худшему: прозябанию в женском теле неопределённо долгое время.

Около шести вечера снова звонит смартфон Ольги — некая Алина приглашает её присоединиться к походу в кино. Я отговариваюсь понедельником и с ужасом думаю о том, что в следующий раз надо будет соглашаться или придумывать новое правдоподобное оправдание. Снова ужинаю бутербродами, но без повторения алкогольных возлияний. Ибо больше нечем, да и похмелье мне не понравилось. Ещё я тщательно готовлюсь к завтрашнему дню: собираю обеденный контейнер, достаю из шкафа всю необходимую одежду от брючного костюма до нижнего белья и аккуратно выкладываю её на столик в «японской» комнате. Потом как следует проветриваю квартиру, перестилаю изрядно помятую постель и ложусь спать в детское время двадцать один ноль ноль. На счастливое пробуждение в реальности нет смысла рассчитывать даже теоретически.

Утром я собран, словно солдат перед боем. Туалет, душ, офисный костюм, вместо полноценного завтрака — травяной чай, потому как при мыслях о еде меня начинает мутить. Благодаря природным данным Ольга почти не пользуется косметикой, и я смело пренебрегаю данным пунктом женских сборов. Всё, больше дома делать нечего. Надо выдвигаться на позиции.

***

Обычно Ольга приходит в офис раньше всех, и это мне на руку. Во-первых, никто не станет удивляться, а во-вторых, есть время освоиться в новом качестве. Например, порыться в блокноте меня-Тима, где на всякий случай записан пароль от компьютера аналитика. Но всё равно я едва избегаю промаха: Ольга имеет привычку проветривать наш кабинет перед началом рабочего дня, о чём мне вспоминается лишь за несколько минут до прихода Васи Щёлока.
— Привет, — с нелюбезностью вынужденной встать ни свет ни заря «совы» буркает он, и я без обиды отвечаю: — Здравствуй.
Пока Вася разоблачается, закрываю открытое нараспашку окно: результат не особенно ощутим, но видимость проветривания создана. Потом вновь сажусь за Ольгин компьютер, с глубокомысленным видом обновляю почту и электронный лист рабочих заданий. Моё счастье, что я примерно знаю, чем она занималась на прошлой неделе, и могу подхватить знамя бюрократического бумажкопроизводства.

Каким бы спокойным я не казался, с каждой сменой цифр на офисных часах мои внутренности всё сильнее закручиваются тугой пружиной. Следующим, если придерживаться типичного сценария, должен прийти именно Тим Сорокин. Однако формальное начало рабочего дня ближе и ближе, а никого нет. Ровно в девять в кабинет шумно заходит Дрейк: без стимула дедлайна он всегда опаздывает.
— Всем доброе утро!
Дрейк протягивает руку сначала скорчившему кислую мину Васе, потом, слегка паясничая, мне. Ольга бы, наверное, про себя возмутилась показушности жеста, я же просто не принимаю её близко к сердцу.
— А где Тимыч? — Дрейк замечает выключенный монитор на столе меня-Тима. Я молча пожимаю плечами характерным Ольгиным жестом, Вася реагирует вербально: — Где-то. Забыл отчитаться.
Всякая легкомысленность слетает с Дрейка, как последний пожухлый лист с ветки.
— Пойду у эйчаров разведаю, — он небрежно запихивает куртку в шкаф и уже стоит на пороге, когда его догоняет Васино напоминание: — Ты прежде к шефу на оперативку зайди, разведчик.
— Да, да, — Дрейк исчезает так же стремительно, как появился, а мы остаёмся ждать новостей.

— Тимыч в больнице. В реанимации, если точнее.
Известие, принесённое нехарактерно серьёзным Дрейком, повергает меня в короткий ступор.
— И куда он умудрился вляпаться? — язвительный тон Щёлока — дань образу; я вижу, что он тоже встревожен.
— Вроде бы полез проводку соседке чинить и огрёб суровый удар током.
— Аж до реанимации? Как-то не слишком правдоподобно.
— И тем не менее: в ближайшее время Тимыча можно не ждать.
— Раз можно, то не будем, — Вася откидывается на спинку кресла, с ленинским прищуром смотрит на Дрейка сквозь очки. — Пойдёшь друга навещать, а, Орест?
— В реанимацию посторонних не пускают, — вставляю я, и Дрейк кивает: — Вот именно. Пока его не переведут в общую палату, соваться туда бессмысленно.
— Ну-ну, — чем-то наши ответы Щёлоку не нравятся. — В какой он хоть больнице лежит?
— В первой, если эйчары не путают. Потом точнее справки наведу.
Больше вопросов Вася не задаёт, но пасмурное настроение остаётся с ним и Дрейком почти до середины дня.

Около одиннадцати я сбегаю в комнату отдыха: перекусить и привести в порядок мысли и чувства. Наверное, это неправильно, но я чертовски рад, что Тим Сорокин сейчас в больнице. Нет у меня смелости посмотреть со стороны на самого себя в буквальном, а не переносном смысле фразы. Хотя Вася верно заметил про два дня в реанимации от бытового удара током. Странно и неправдоподобно. Но, с другой стороны, чем ещё заняться телу, когда душа болтается неизвестно где?
А вообще, забавно: со мной случилось то, о чём мечтает всякий обиженный на окружающих подросток. Умереть и посмотреть, как все вокруг будут мучиться угрызениями совести, как они поймут, насколько были неправы и не ценили доставшееся им сокровище. Я тоже увидел реакцию коллег, и мне радостно, что это всё-таки не пустое равнодушие. Тут рацио напоминает об иллюзорной природе событий последних дней. Сдержанное беспокойство Дрейка и Васи такое же порождение моей фантазии, как, к примеру, упоминание Щёлоком Ореста.
Под этот невесёлый вывод я отпиваю кофе, который готовил в процессе размышлений. Закусываю его рассыпчатым ореховым печеньем из кем-то оставленной на столе пачки — моё любимое сочетание. Только не понятно: мне мерещится, или на меня в самом деле с подозрением косится дизайнер Лана, мелкими глотками цедящая пустой зелёный чай? Я задумчиво кладу в рот второе печенье, на третьем же до меня доходит: если Ольга причисляет себя к йогам, то не должна пить кофе из-за его свойства искусственно возбуждать нервную систему. И уж точно она не должна уминать за обе щеки высококалорийное печенье. Мысленно вздохнув, я отодвигаю от себя пачку, а потом и вовсе ухожу к окну. Кофе придётся допить и постараться впредь лучше отлавливать привычки Тима Сорокина.

В комнату отдыха заглядывает Дрейк: — Оль! Тебя там шеф обыскался.
Он как-то странно замолкает. Да в чём опять дело? Ему же не видно, что я пью.
Зато видно, где стою в полоборота, прислонившись правой лопаткой к ребру оконного проёма. Это поза Тима и место Тима — я снова неосознанно себя выдал.
— Что-то случилось? — откашливаюсь и, играя в естественность, иду к маленькой раковине мыть так и недопитую чашку. Кофе-брейк закончился, не успев начаться.
— Вроде бы он тебе поручал какой-то документ подготовить.
Документ?
— А, это. Понятно, — Ничего мне не понятно. — Он у себя сейчас?
— Должен быть.
Судя по тону и виду, Дрейк отнёс мой прокол на счёт «померещилось». Хорошо, что обычно люди не имеют привычки относиться с подозрением к чужим странностям. Теперь бы мне ещё сообразить, как ненавязчиво выяснить природу поставленного руководителем задания, и выторговать себе время на его выполнение. Ольга — человек обязательный, но загруженный. Она могла не доделать или ещё даже не приступать к работе.

— Михайловская, — взгляд шефа начальственно тяжел. — Статистика по жалобам пользователей в каком состоянии?
— Почти сделанном, — вру я на голубом глазу.
— У тебя час, чтобы закончить. Можешь идти.

Всё-таки если у нашего мужского коллектива из двух гениев и одной посредственности есть ангел-хранитель, то это, без сомнения, Ольга. Она и вправду практически закончила отчёт, а прозрачность её системы хранения файлов помогает мне быстро найти нужный. Ещё через полчаса готовый документ ложится начальству на стол, и я незаметно выдыхаю в ответ на благосклонный кивок шефа. Ну и понедельник: половины дня не прошло, а столько нервных клеток потрачено. Или я придаю слишком большое значение повседневной офисной мелочёвке? Нет, так нельзя, иначе к концу недели у меня случится срыв. Даю себе слово смотреть на мир проще и оставшееся рабочее время целиком посвящаю написанию талмуда с руководством для пользователей нашего последнего проекта. О том, что сразу после новогодних каникул эти потуги придётся демонстрировать заказчику, лучше не задумываться. Коммуникабельность — именно та черта характера, из-за отсутствия которой я не стал подавать резюме на должность аналитика, когда почти год назад был вынужден искать новое место работы.

Неделя продолжается своим чередом, новостей о состоянии Тима Сорокина больше не поступает, и постепенно моя жизнь входит в определённое русло. Рабочие дни заняты вознёй с документами, вечера — чтением. Звучит скучно, но я всегда предпочитал хорошую книгу всем прочим развлечениям, и мне хватает живого общения с коллегами в течение дня. Я практически не готовлю, приспособившись покупать обеды и ужины в кулинарии рядом с нашим офисом. Ольга бы, конечно, не одобрила такой подход, но поскольку в мой обеденный контейнер никто не заглядывает, то я разрешаю себе это послабление. Хватит и того, что пришлось перейти с кофе на цикорий, а с печенья на сухофрукты. Со стороны может показаться, будто я смирился со своей участью, но на самом деле я терпеливо жду. Галлюцинация не может длиться бесконечно, тем или иным образом она должна закончиться. Так же как когда-то закончилась опустошительная истерика чужого тела.

На моё счастье смартфон молчит, но стоит совсем расслабиться, как в четверг перед обедом раздаётся звонок. На экране светится имя «Алина», и моё сердце ёкает в дурном предчувствии.
— Приветик! Ну что, завтра в силе?
— Привет. Завтра?
— Оль, ты чего? Девочковое новогоднее пати, мы же ещё два месяца назад столик забронировали.
Бли-и-ин. И зачем я снял трубку?
— Точно, прости. Совсем замоталась с этой работой, — хм, а идея-то правдоподобная. — Я не знаю, завтра вечером руководство назначило совещание по релизу, надо будет делать доклад. И до скольки всё продлится, понятия не имею. Я, конечно, постараюсь, но вот сказать однозначно…
— Идиотское у вас руководство, — моя собеседница то ли не верит мне, то ли обижается, то ли всё вместе. — Оль, ну ты постарайся, ладно? Мы с девчонками очень на тебя рассчитываем.
Интересно, зачем им обязательное присутствие Ольги? Она, конечно, не бука, как я, но к типу «душа компании» её тоже нельзя отнести.
— Сделаю всё, чтобы успеть, — патетично обещаю я, скрестив пальцы. — Ой, слушай тут шеф идёт… Давай позже созвонимся?
— Давай, пока.
— Пока.
Уф, даже спина взмокла. Терпеть не могу врать, и это взаимно: любая ложь обязательно выходит мне боком. Этот раз исключением не становится, изящно вывернув враньё в правду.

В конце дня мне приходит корпоративная почта с запиской-распоряжением шефа об участии в пятничном совещании, посвящённом постновогоднему релизу нашего проекта. Более того, от меня-Ольги, как аналитика, ожидают краткого обзора проделанной работы. Речь следует сопроводить картинкой, а времени на подготовку получается в обрез. Особенно если учесть, что я — не Ольга и владею материалом намного хуже.

— Слушай, ты тут ночевать будешь? Завтра ведь ещё полдня.
Вася ушёл двадцать минут назад, Дрейк задержался у шефа, но сейчас тоже собирается домой.
— Мне немного осталось, — отвечаю я, не отвлекаясь от монитора, где никак не желает масштабироваться блок-схема алгоритма шифрования данных. Это практически наше ноу-хау, над разработкой и совершенствованием которого Дрейк и Вася корпели последние пару лет.
— Давай, давай, — меня аккуратно берут за плечи, пытаясь поднять из кресла. — Успеешь доделать.
От прикосновения у Ольги на миг перехватывает дыхание и сердце начинает стучать как сумасшедшее, но я-Тим слишком поглощён делом. Мимоходом отметив реакцию тела, поднимаю укоризненный взгляд на стоящего за спиной Дрейка. Для этого приходится неудобно выворачивать шею, что добавляет немому посланию выразительности. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, а потом Дрейк убирает руки.
— Понял, я всё понял, — делает отшаг назад. — Больше не мешаю.
— Тут работы на полчаса максимум, — объясняю я. — Смысл бросать, когда всё почти готово?
— Нет смысла, — с преувеличенным согласием кивает Дрейк. — Считаешь нужным — оставайся, а я пошёл.
— Пока, — вновь утыкаюсь в экран.
— Пока.
Под негромкий хлопок двери меня осеняет свежая идея по укрощению строптивой схемы. Пробую — вуаля! Всё ужимается до нужного размера. Отлично, ещё пара слайдов, и я свободен. С воодушевлением приступаю к финальному рывку, как вдруг дверь открывается. Дрейк?
— Забыл что-то?
— Не совсем.
Он ставит на мой стол одноразовый стаканчик с кофе, а рядом кладёт два овсяных печенья на салфетке: — Раз уж ты подалась в стахановцы, то на, подзаряди мозги.
— Спасибо, — несколько ошалело моргаю, а потом вспоминаю о своей роли. — Только, Андрей, я же не пью кофе.
— Угу, и печенье не ешь. Поэтому воспринимай это как топливо для умственной деятельности. Всё, теперь точно пока, — он уходит, вряд ли расслышав моё ответное автоматическое «Пока».

Кофе с печеньем. Благородный рыцарь стучит в ворота замка, где заперта прекрасная принцесса. Что за игру затеяло моё подсознание? Какими последствиями она мне грозит?
Правильный ответ: никакими, раз всё происходит в воображении. Я резко застёгиваю молнию пуховика, потом ещё раз проверяю, что ничего не забыл, и выхожу из кабинета. Лучше сосредоточиться на рутинных вещах: выборе еды на ужин, ожидании маршрутки, кусачем морозе, наконец. По-настоящему ведь не было ни горечи эспрессо без сахара, ни рассыпчатого печенья, ни тепла обнимающих за плечи ладоней.
— Как же меня задолбал этот спектакль!
Идущая впереди девушка оглядывается, едва не падая в своих малопригодных к снежной зиме сапожках на высокой шпильке. Я тут же делаю отстранённый вид, будто молча иду по своим делам, а если ей что-то послышалось, то точно не от меня. Хорошо, что пора сворачивать к кулинарии: и мне будет не так неловко, и девушке спокойнее.

***

Я-Тим, в силу статуса новичка, ещё ни разу не бывал на совещаниях в верхах, поэтому слегка нервничаю. И чем ближе к четырём вечера, тем сильнее это «слегка».
— Ну что, Оль, пошли? — Дрейк, как опытный участник всякого рода заседаний, заранее выключает компьютер. — Василий, можете нас не ждать.
— Ни в коем случае, — уверяет его Вася. — Вечером тридцатого у меня других дел хватает.

Признаться, я думал, всё будет намного серьёзнее, и, следовательно, хуже для меня. Однако предчувствие Нового года привело гендиректора в благостное расположение духа, которое начальники рангом пониже не решились перебивать. Я без запинок рассказываю свой текст, получаю пару незначительных вопросов и уступаю проектор следующему докладчику. В итоге, из конференц-зала мы с Дрейком выходим всего на десять минут позже формального окончания рабочего дня, и то из-за желания генерального поздравить присутствующих с наступающим праздником. Кроме слов в поздравление входили конфеты и шампанское, игнорирование угощения означало бы повести себя нелояльно, поэтому я вновь наступил на горло собственным предпочтениям и йогическим принципам Ольги.
— Подвезти тебя? — щедро предлагает Дрейк, когда мы вместе спускаемся в холл офис-центра.
— Спасибо, но я лучше маршруткой. Тебе, кстати, тоже рекомендую.
— Пф, после жалкого одноразового стаканчика шипучки?
— Алкогольной шипучки на пустой желудок, — вот этот менторский тон — типично Ольгин. — Хотя, если ты готов объясняться с доблестными полиционерами, то можешь смело садиться за руль. Дело твоё.
— Суровая, но мудрая женщина, — театрально вздыхает Дрейк. — Ладно, добавим заработка маршрутчикам. Ты же не откажешься прогуляться до остановки в моей компании?
— Только до остановки? Мелко берёшь, — ох, дошучусь я.
— Могу и до дома. Пойдём?
Дошутился. Нет, шампанское без адекватной закуски — зло даже в гомеопатических дозах.
— Далековато идти придётся.
— Понятно, что будет по-жёстче, чем Нанго-ла, но как-нибудь уж осилю. Или это тебе будет тяжело?
Пусть несерьёзный, вызов остаётся вызовом, а в Ольге больше подростковой гордости, чем во мне-Тиме.
— Ну, пойдём.

Моё молчание может показаться обидчивой реакцией «сам напросился — сам и разговоры разговаривай», только в действительности я напряжённо обдумываю маршрут, по которому до сих пор преимущественно ездил на общественном транспорте. Целиком сконцентрировавшись на ориентировании, я неосмотрительно позволяю ногам ступать туда, куда им самим вздумается, и едва не сажусь на пятую точку, когда тротуар неожиданно ухает вниз ступенькой.
— Остор-рожно! — Дрейк подхватывает меня под локоть, помогая сохранить равновесие.
— Спасибо, — мне становится немного совестно за свою неразговорчивость. В конце концов, если я пойму, что заплутал окончательно, то могу в этом сознаться и предложить вариант с такси. Возможно, кстати, так стоит сделать прямо сейчас, чтобы не затягивать прогулку. Но пока я формулирую мысль, Дрейк делает встречное предложение.
— Всегда на здоровье. Слушай, у меня тут идея появилась: раз уж мы ужин прогуливаем, то может, зайдём перекусим где-нибудь?
Только этого мне и не хватает.
— В семь вечера тридцатого декабря? — подчёркнуто недоверчиво уточняю я. — Сейчас даже в «Макдоналдсе» все столики забиты под завязку.
— Спорим, я найду нам шикарное место? Тридцатого декабря и в семь вечера, — азартно щурится мой спутник.
— Не буду я спорить. Я вообще предлагаю вызвать такси и разъехаться по домам.
— Ну, Оль, так не интересно. Давай, соглашайся: мне давно хочется проверить, существует ли в ресторанах неприкосновенный запас столиков.
— Проверь без меня.
— Одному неинтересно.
Мы секунд десять играем в гляделки.
— Хорошо, — сдаюсь я с обречённым вздохом. Не хочу его расстраивать, пусть и не до конца понимаю, кому конкретно принадлежит желание: Ольге или Тиму.

Чтобы раскаяться в собственном великодушии, мне достаточно просто войти в дверь того, что Дрейк именует рестораном. По сути же это обычный кабак: шумный, полутёмный, пропахший табаком, алкоголем и подгоревшей едой. На первый взгляд внутри и яблоку ловить нечего, но дюжий неразговорчивый детина, заведующий барной стойкой, специально для нас извлекает из подпространства крошечный столик с двумя лавками в самом дальнем углу зала.
— У них тут своя пивоварня, — заговорщицки делится Дрейк, по-простому складывая наши пуховики на свободное место своей лавки, — поэтому рекомендую обязательно попробовать тёмное. И свиные рёбрышки — лучше ты нигде в городе не найдёшь.
Пиво и жирная свинина. Ужин-мечта хоть для йога, хоть для Тима-трезвенника.
— А что-нибудь ещё в меню у них есть? — без надежды интересуюсь я. Разворачиваться и уходить было бы глупо: не силой же меня сюда привели, сам согласился.
— Понятия не имею. Да и зачем?
Действительно.
— Ладно, заказывай всё на двоих. Только с раздельным счётом.
Дрейк закатывает глаза: о, феминистки! — машет рукой и даёт заказ подбежавшей к нам официантке.
Я готовлюсь к долгому ожиданию, однако еда появляется на столе меньше, чем через десять минут. Две кружки пива, увенчанные плотными пенными шапками, две тарелки рёбрышек-гриль, корзинка с хлебом и большое блюдо свежих овощей.
— Для тех, кто предпочитает закусывать салатным листиком, — подмигивает мне Дрейк. — Ну что, за прошедший и наступающий?
— За них.
Кружка глухо ударяет о кружку, хлопья пены падают на исцарапанное дерево столешницы. Я смачиваю губы в пиве — вот же горькая дрянь.
— Как тебе?
— Гадость, — бестактно брякаю я, но Дрейк не обижается.
— Ничего, к концу первой распробуешь, — утешает он в характерной трикстерской манере. Ольга рассердилась бы, сочтя фразу вкупе с выбором заведением завуалированным издевательством. Я же всегда стараюсь не заострять внимание на таких вещах: иногда люди просто говорят, не задумываясь о том, что слышится собеседнику. Да и сам я отнюдь не идеален.

Пользуясь тем, что хлеба нам принесли от души, я сооружаю многоэтажный бутерброд из срезанного с рёбрышек мяса, ломтиков помидор и салатных листьев. Выходит очень даже неплохо, можно рискнуть повторной дегустацией пива. Вдруг вкусовые рецепторы Ольги устроены по-другому, отчего у меня получится понять цимес сочетания воды, хмеля и солода?
— Ну ладно, не совсем гадость, — признаю я в ответ на вопросительный взгляд Дрейка.
— А я тебе про что! Эта штука из любого язвенника сделает ценителя. Девушка! Будьте любезны вторую для меня.
— Андрей, учти, я тебя на себе не понесу, — заранее предупреждаю я. — И не потому что вредная, а потому что мне физической силы не хватит.
Говорю это на полном серьёзе, только Дрейк всё равно смеётся: — Не дрейфь, подруга, у меня организм тренированный. Для него что литр пива, что литр чая — одна петрушка. Но первое однозначно вкуснее.
А я предпочёл бы чай. От него не бывает тумана в голове и лёгкой раскоординации в движениях. Вот мне новый урок: не мешать шампанское с пивом, особенно без хорошей закуски.

Дрейк что-то оживлённо рассказывает, только я почти не вникаю в смысл. Просто слушаю звук его богатого обертонами голоса, просто слежу за подвижной мимикой красивого лица, за непринуждённой жестикуляцией и в какой-то момент понимаю, что впервые по-настоящему расслабился за последние дни. Алкоголь тому причиной или совпадение с пятничной традицией, однако тугой узел в солнечном сплетении, державший мои нервы туго натянутыми, почти развязался. И сразу стало легче: дышать, улыбаться, жить.
— Ещё кружечку?
— Ох, нет. Иначе уже тебе придётся меня нести.
— Да без проблем. Хоть до самой квартиры.
Кажется, Дрейк несколько преувеличил тренированность своего организма. Верный признак заканчивать с возлияниями.
— Лучше по старинке в такси. Кстати, не пора ли его вызывать?
— Намекаешь на «янки гоу хоум»? Ладно, давай закругляться. Девушка, счёт!
— Раздельный, — почти по слогам добавляю я, поскольку не до конца уверен в собственной артикуляции.
— Оль-ля!
— Мы договаривались.
Дрейк качает головой, всем видом показывая что как джентльмен вынужден смириться с высказанным дамой пожеланием, даже если желает она очевидную глупость. Отчего-то меня это страшно умиляет — да-а, вовремя, очень вовремя мы подошли к финишу пивопития.

А на улице нас ждёт эталонный зимний предновогодний вечер. Медленный снегопад, жёлтый свет фонарей, украшенные иллюминацией деревья. Дрейк вкусно втягивает носом чистый, слегка морозный воздух и спрашивает:
— Точно вызываем машину? Или пройдёмся ещё немного?
«Точно», — уверенно говорит голос разума, однако обретший самостоятельность язык отвечает: — Пройдёмся.
Я пытаюсь исправить оплошность, добавляя: — По парку до остановки.

Пускай парковые дорожки расчищены, но ноги мои всё равно идут как-то не так. Дрейк дважды удерживает меня от падения, после чего предлагает кардинальное решение проблемы: — Слушай, возьми меня под руку, а?
Я-Тим стопроцентно знаю, что соглашаться нельзя, и всё равно делаю. Сердце сразу же заходится в приступе тахикардии, мышцы каменеют от выброса адреналина, отчего мне начинает казаться, будто двигаюсь я точь-в-точь как автомат.
— Уже распланировала встречу Нового года?
— Нет.
— Серьёзно? Чтобы ты — и до тридцатого не определилась?
— Серьёзно. Не знаю. Ничего я не знаю.
Кто я? С кем я? Зачем я?
— Оля, эй, Оль-ля, — Дрейк останавливается и мягко разворачивает меня к себе. — Ты чего?
Я смотрю на него из какой-то дальней дали, моё тело здесь, но где я сам?
— Ничего.
— Неужто пивовары с технологией намудрили? — хмурясь бормочет Дрейк себе под нос. — Оль, солнышко, возвращайся, — он легонько встряхивает меня за плечи, а я вдруг начинаю плакать. Тихо, без всхлипов и рыданий, просто катятся по щекам тёплые капли. Оттого ли, что совсем запутался, где граница между Тимом и Ольгой? Или оттого, что всё это — иллюзия, которая никогда, никогда-никогда не повторится наяву?
— Эй, не надо, — Дрейк бережно обхватывает моё лицо ладонями, стирает слезинки большими пальцами. — Всё же хорошо, зачем плакать?
Ничего не хорошо, пытаюсь объяснить ему я. А то, что расстояние между нашими губами практически исчезло, и вовсе плохо.
Поцелуй полон нежной заботы, в нём хочется раствориться без остатка, хочется забыться, не думать, отдать себя ночи и этому сильному, красивому человеку. Если всё невзаправду, то какая разница, кто я и кто он?
— Пожалуйста, — шепчу я в целующий меня рот, — пожалуйста, Дрейк, не надо. Так нельзя; пожалуйста, я не хочу.
Он отстраняется, совсем чуть-чуть, чтобы было пространство для вопроса.
— Почему?
Потому что какую бы приставку к слову «сексуальность» я о себе не использовал — эта ночь станет ложью, неважно в реальности и не-реальности.
— Мы коллеги. Как мы сможем дальше нормально работать вместе?
— Ты потрясающая, — Дрейк отступает назад. — Просто потрясающе прагматичная. Думать о последствиях, когда от накала романтики перегорают пробки, — это что-то фантастическое.
Он убирает руки с моих плеч. Глупое сердце рвётся на мелкие клочки, ему плевать на все доводы разума. Но на то я и человек, чтобы смирять сердечные порывы.
— Вызови мне такси, — Потому что сам я сейчас, увы, не в состоянии осмысленно общаться с посторонними.
Дрейк прицокивает языком и достаёт из кармана смартфон.
— Железная женщина. Говори адрес, куда тебя везти.
От слова «женщина» хочется одновременно плакать навзрыд и истерично хохотать. Я ровным голосом называю зазубренное сочетание улицы и номера дома.
Такси удаётся вызвонить где-то с пятой попытки — специфика предновогоднего вечера.
— Нас подберут на остановке у «Гипериона» минут через десять. Как раз успеем дойти.
Молча киваю: да, как раз. Идём?
Я опять не слежу за неровностями дороги, но больше не поскальзываюсь. Закончилась романтика. Хорошо, что такси подъезжает ровно тогда, когда мы выходим условленному месту, и не приходится его ждать в неловком молчании.
— Пока, — говорю я. — Хорошего Нового года.
— И тебе, — Дрейк открывает для меня дверцу белого «Пежо». — Позвони, когда доедешь.
— Ладно, — обещаю я, хотя не уверен, что у Ольги в смартфоне записан его номер. Захлопываю дверь, в изнеможении прикрываю глаза — как же это тяжело. Пускай всё сделано правильно, но как же больно и тошно. Водитель уточняет адрес, автоматически отвечаю «да». На самом деле мне всё равно, куда ехать.

Однако привозят меня точно к нужному подъезду. Тянусь за кошельком — «Не надо, ваш мужчина уже заплатил». Мой мужчина. Ха.
Смартфон тренькает, когда я роюсь в сумке в поисках ключей: пришло сообщение от некоего «А.В». Отпираю замки и одновременно бросаю взгляд на короткий текст.
«Почему Дрейк?»
— Вот Штирлиц и прокололся, — мрачно констатирую я, входя в тёмную квартиру. С силой хлопаю по стенке в том месте, где должен быть выключатель, и прихожая на миг озаряется ярко-белой дугой электрического разряда. Это последнее, что я вижу.

@темы: by me, original, work in process, Бабочка и Орфей