22:16 

Макси «Бабочка и Орфей». Часть «Бабочка». II

~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: «Бабочка и Орфей».
Часть: «Бабочка».
Категория части: преслеш.
Жанр части: повседневность, мистика, romance.
Рейтинг части: PG-13.
Предупреждения к части: POV, обмен телами, gender switch.
Аннотация к части: история жизни и смерти Бабочки, рассказанная Тимом Сорокиным.

II (Ольга)

Она плавает в формалине
Несовершенство линий
Движется постепенно
У меня её лицо её имя
Свитер такой же синий
Никто не заметил подмены

Флёр «Формалин»


Странно, почему я никогда не замечал, какой у тёти Шуры высокий и ровный потолок? Словно в современной новостройке, а не в разменявшей полтинник «хрущёвке». И отчего я не слышу вокруг себя испуганной суеты? Неужели отключка вышла такой долгой, что хозяйка успела вызвать «скорую» и убежала её встречать? М-да, позвала помощничка себе на голову.
Я пробую пошевелиться, и тело послушно отзывается. Обнадёживающее обстоятельство. С кряхтением сажусь, морально готовый к последствиям вероятного сотрясения, но нет ни мушек перед глазами, ни тошноты, только затылок слегка побаливает. А мне везёт сегодня! Тут я наконец обращаю внимание на окружающее пространство и понимаю, насколько рано обрадовался.
Эта прихожая незнакома мне абсолютно. Лампа на потолке не горит, дневной свет идёт из коридора за аркой, перед которой я сижу. По левую руку от меня — круглый журнальный столик, на стеклянной столешнице лежит женская сумка. Стену над ним украшает репродукция какой-то из картин Рериха: розовые горы, парящие в сиреневом небе. По правую — вешалка с единственным серо-стальным пуховиком, ящик для обуви и узкий шкаф-купе. Я не мигая вглядываюсь в зеркальную поверхность его дверцы, а в ответ на меня не менее пристально смотрит красивая худощавая брюнетка в джинсах и синем свитере с высоким горлом. Лицо сердечком, большие тёмные глаза под идеальными дугами бровей, короткая стрижка — одним словом, Ольга.
— Что за?.. — говорю я почему-то высоким девичьим сопрано. Прочищаю горло и нервно заканчиваю: — …хренота.
Испуганно ощупываю собственное лицо, отражение в зеркале обезьянничает, повторяя движения. Я чувствую прикосновения, но черты под пальцами не мои, как, впрочем, и сами пальцы — тонкие, длинные, с идеальными овалами ногтей.
— Бля-я-я… — а следом чужое, жалобное: — Ой, мама-а-а…
Начинает нестерпимо першить в носу, глаза переполняются горячей влагой. Ерунда какая, я же с шести лет не плачу, слёзные железы должны были давным-давно атрофироваться!
— Это сон, — внятно говорю сам себе. — Это редкий подвид разделённого сна, потому что в реальности такое на фиг невозможно. Обмен телами, херня полнейшая!
Речь обрывается судорожным рыданием, и тут мне становится по-настоящему страшно. Сбывается мой давний детский кошмар: тело совсем перестаёт подчиняться командам разума. «Дыши глубже», — приказываю я ему, но оно продолжает давиться истеричными всхлипами. «Успокойся, встань с пола», — Скрючивается в позе эмбриона, нещадно кусая пальцы, чтобы не завыть в полный голос. Я не знаю, как с этим справляться; я никогда не испытывал такого отчаяния, такого ужаса и безнадёжности, и какое можно найти утешение, какие подобрать слова, если логика и адекватность отметаются на корню? Мне остаётся только растерянно наблюдать со стороны за эмоциональной бурей, сотрясающей хрупкую человеческую плоть, да надеяться, что рано или поздно она закончится сама по себе. Я беспомощно замолкаю и жду.

Тишина. Опустошённость. Ламинат под щекой пахнет строительным магазином. Кто я? Где я? Почему я?
— А потом выяснится, что это была агония сотен гибнущих от кислородного голодания нейронов. Галлюцинация.
Я разговариваю шёпотом, потому что когда-то читал, будто у всех людей шёпот звучит похоже.
— Давай рассматривать ситуацию как приключение, а не конец света. Глупо мешком валяться на холодном полу и надеяться на внезапное пробуждение в реальном мире, не находишь?
Тело отвечает рваным всхлипом. Да уж, таким темпом это, м-м, приключение закончится психиатрическим диагнозом.
— Ладно тебе, вставай. Осмотришься, а заодно, может, и отвлечёшься.
Коридор за аркой совсем недлинный, в него выходят три закрытые двери: влево и вправо одинарные сплошная и со вставкой из матового стекла, прямо — двойная со стеклянными витражами. Я выбираю направление для исследования по часовой стрелке и попадаю в совмещённый санузел. Тело пользуется моментом и выставляет ультиматум: или отставить лишнюю деликатность, или получить разрыв мочевого пузыря. Помявшись на пороге, я малодушно соглашаюсь на первый вариант. Остаётся верить, что это решение не аукнется мне энурезом в довесок к шизофрении.
Двойная дверь ведёт в большую комнату с балконом. Обстановка в японском стиле: минималистичная, если не сказать аскетичная. Одна стена — сплошной шкаф-купе, матово-белый, с выписанными чёрной тушью абрисом Фудзи и веткой сакуры. У стены напротив можно выделить зону сна с застеленным тёмным шёлковым покрывалом татами и зону гостиной с низеньким столиком, вокруг которого разложены бамбуковые циновки. На окне вместо традиционной тюли — жалюзи из рисовой бумаги, подоконник украшает миниатюрный сад камней. Мне всё любопытнее реакция гостей Ольги на такое японофильство хозяйки.
На углу столика лежит тонкая книжка с закладкой из белой ленточки. Кэмпбелл, «Мифы, в которых нам жить» — её я ещё не читал. Вспоминаю об одной из проверок на присутствие в сновидении: абракадабра вместо осмысленного текста — и открываю заложенную страницу.
«Жизнь — как искусство, искусство — как игра, действие ради действия, без раздумий о прибылях и потерях, славе и порицании, — вот ключ, поворот которого превращает саму жизнь в йогу, а искусство — в образ жизни».
Весьма осмысленно, я бы даже сказал — мудро. То есть это не сон. На глаза снова наворачиваются жгучие, не-мои слёзы, и я быстро захлопываю книгу. Что там следующее на очереди? Балкон? Отлично, идём исследовать, а пореветь успеем потом.

Обитый вагонкой балкон легко может сойти за дополнительную комнату со стеклопакетом вместо стены. Правда, вид с него открывается так себе: незаконченная стройка нового спального квартала, пусть и замаскированная искрящимися под солнцем сугробами. Возможно, через несколько лет, когда территория будет облагорожена, отдыхать в стоящем здесь плетёном диванчике с пледом и подушками станет совсем приятно. Я подхожу к самому стеклу и выглядываю вниз. Высоко, этаж восьмой или девятый. Интересно, если спрыгнуть, очнусь ли я в своём теле? Пожалуй, проверять пока не буду.

Мне осталось исследовать последнюю часть квартиры — кухню за третьей дверью. Вот тут всё стандартно, современно и по-европейски, хотя цветовая гамма оставлена «японская». Электронные часы на холодильнике показывают половину одиннадцатого утра субботы, двадцать четвёртого декабря. Значит, разрыва во времени между реальностью и галлюцинацией нет. Я откладываю это наблюдение в копилку к прочим — обдумывать и делать выводы буду позже. Пока же моё внимание привлекает список продуктов на листочке, прикреплённом к дверце холодильника магнитным цветком лотоса. Длина перечня наводит на грустные мысли о полном отсутствии съестного в доме. Пускай голода я не чувствую — видимо, в отличие от меня Ольга успела хорошо позавтракать, — однако мысль о необходимости ходить по магазинам в моём нынешнем виде нагоняет тоску и уныние. Знал бы я Ольгин адрес — заказал бы пиццу, пускай даже для этого пришлось без спроса взять из чужого кошелька некую сумму.

Солнечную тишину квартиры разбивает тревожный скрипичный пассаж, от которого я буквально подпрыгиваю на месте. Оборачиваюсь: на краю подоконника светится, играет и вибрирует незамеченный мною раньше смартфон. Причём вибрирует так сильно, что того и гляди упадёт вниз. Я подхожу ближе и, вытянув шею, читаю на экране: «Мама».
Это простое слово вводит меня в глубокий ступор. Я тупо пялюсь на буквы, пытаясь уместить в голове смысл их сочетания, до тех пор, пока мелодия не замолкает, а на дисплее не высвечивается сообщение о непринятом вызове. Тогда я беру телефон в руки: осторожно, словно он может меня ужалить. Надо ли перезванивать? Но что я скажу? О чём вообще Ольга может разговаривать со своими родственниками? Значит, не обращать внимания? А вдруг её мама поднимет панику, приедет сюда? Тётушка, например, после трёх неотвеченных приехала бы обязательно.
Смартфон вновь принимается играть, я вздрагиваю, но никак не могу сообразить, какой поступок будет наиболее правильным. Решение принимает тело Ольги, проведя большим пальцем по экрану слева направо. Мне остаётся лишь обречённо поднести трубку к уху.
— Да?
— Привет, Олюш. Я тебя ни от чего не отвлекаю?
— Н-нет.
— Как там у тебя дела?
На этом банальном вопросе я серьёзно зависаю. Как можно охарактеризовать дела человека, который нежданно-негаданно угодил в чужое тело?
— Как обычно хорошо, — вновь выручает меня Ольга. — Вы как?
Всё, роль рассказчика отыграна. Дальше мне достаточно просто слушать да в подходящие моменты вставлять междометия в льющийся из трубки монолог. Повезло Ольге с мамой, тётушка обычно наоборот въедливо выспрашивала обо всех моих делах вплоть до «Чем ты сегодня обедал?».
— Ладно, Олюш, не буду тебя больше от дел отрывать. Привет от папы, созвонимся ещё.
— Ему тоже привет, — заученные фразы слетают с языка без участия разума. — Созвонимся, конечно. Пока.
— Пока, родная.
На той стороне дают отбой, но я всё равно зачем-то секунд десять слушаю тишину в динамике. Потом отрываю смартфон от уха, кладу его на прежнее место и отступаю на шаг от подоконника.
— Жизнь — как искусство, искусство — как игра, действие ради действия, — рот кривит злое нервное веселье. — Приключение продолжается, что уж.
С этими словами я решительно срываю с холодильника список продуктов. Магазины? Хорошо, будут вам магазины! Сворачиваю бумажку пополам и замечаю на оборотной стороне неровную карандашную запись.
«Я себя уверяю — ты созданье пустое, ты совсем не моё, и люблю я другое. Только всё-таки что-то меня побеждает…».
Чувство охватившей меня неловкости едва ли не сильнее того, с которым я пользовался санузлом. Словно подсмотрел что-то ужасно личное.
— Нет, я понимаю, это только моя галлюцинация, — и моя шизофрения, — но, Оль, ты всё равно прости, ладно? Честное слово, я не хотел.
Прячу листок в карман джинсов. Одежда на мне уличная, пуховик и сумку я видел в прихожей, обувь тоже должна быть где-то там. Смартфон не возьму принципиально: вдруг опять кто-нибудь захочет пообщаться? Так будет хотя бы правдивая отмазка, если станут перезванивать. Всё, страус, пошёл.

Добывание еды занимает большую часть короткого зимнего дня. Времени ушло бы меньше, однако незнакомый район и врождённый топографический кретинизм заставили меня порядком поплутать между современными, но лишёнными всякой индивидуальности зданиями.
— Какая реалистичная галлюцинация, — бормочу сквозь зубы, открывая дверь в Ольгину квартиру. Замёрзшие пальцы не слушаются, объёмные пакеты и сумка жутко мешают, а есть хочется просто зверски. Наконец замки поддаются, и я шумно вваливаюсь в памятную прихожую.
— Сплошной ЗОЖ и забота о фигуре, — оттаскиваю покупки на кухню. — С силовой тренировкой в качестве бонуса.
За дверцей холодильника скрываются пустые полки, лишь на самой верхней одиноко стоит початая бутылка армянского коньяка. Юморное у меня подсознание, однако.
— Природа не терпит пустоты, — сообщаю я бытовой технике и принимаюсь загружать в неё купленное, включая пачки пшена и гречки. Не хочу рыться по всем ящикам в поисках отведённого крупам места. Готовить, кстати, тоже не хочу вопреки ноющему желудку. Попробую обойтись хлебом, листовым салатом, кабачковой икрой и адыгейским сыром. Коньяк так настойчиво мозолит глаза, что я слабовольно уступаю.
— Сорок капель, — торжественно обещаю себе и утаскиваю в японскую комнату разделочную доску с бутербродами, бутылку и чайную пиалу, которую нашёл на оттайке мойки.

После трёх бутербродов и выпитой залпом порции спиртного меня посещает мысль, что неплохо бы организовать добавку и того, и другого. Организм Ольги реагирует на коньяк лучше, чем мой: координация движений у неё осталась безупречная, поэтому нарезка хлеба и сыра, а так же возвращение к столу проходят без эксцессов.
— Мозговой штурм объявляю открытым! — я торжественно осушаю вторую пиалу. — На повестке дня главный вопрос русской интеллигенции: что делать? Ответ «пить» не принимается.
Закусываю алкоголь бутербродом и серьёзно задумываюсь. Сомнений в нереальности происходящего со мной нет и быть не может, но какое-то всё чересчур всамоделешнее. Квартира, маршрутки, магазины, люди. Снова и снова прокручиваю в памяти свой вояж: ни намёка на абсурдности сновидений. Осмысленный текст в книге, положенные организму физиологические реакции, список с продуктами, которые не подходят к моим вкусовым привычкам. Или я чего-то не знаю об особенностях своего подсознания, или одно из двух.
Может ли галлюцинация быть разделённой? Не мучается ли сейчас аналогичным образом Ольга, попавшая в нескладное тело Тима Сорокина? Но если так, то почему именно я и она? Мы же до вчерашнего вечера кроме как по рабочим вопросам и не общались толком.
Что, в принципе, может нас объединять? Возня с бумажками на работе? Сходные литературные вкусы и образ мышления?
— Убогий из тебя мозговой штурмовик, Тимыч. Сплошные вопросы без намёка на конструктив, — веско ставлю я точку третьей или четвёртой пиалой коньяка. Цепочка ассоциаций приводит к забавной идее.
— Дрейк? Я с ним как бы дружу, Ольга в него как бы влюблена. Да уж, связь уровня одних и тех же читанных книг.
Бутерброды закончились, за окном стемнело, но нет сил встать и сделать себе добавку или зажечь свет. Я переползаю с циновки у столика на татами. Молодцы японцы, правильно придумали. Раздеться бы, но бродящий в крови алкоголь расслабил тело до состояния тюфяка. Кое-как закутываюсь в покрывало: всем спокойной ночи — и засыпаю с наивной надеждой проснуться собой.

Пробуждение после употреблённой накануне бутылки спиртного закономерно наполнено раскаянием о вчерашнем. Голова чугунная, привкус во рту отвратительный, глаза категорически не хотят открываться.
— Приснится же, блин… — стоп. Что у меня с голосом? — Ё-о-опт, оно не закончилось.
Ну да, я по-прежнему обитаю в женском теле, и оно от такой охрененной новости собирается зареветь.
— А ну хорош! — сердито рыкаю на него. Мне сейчас к похмельному синдрому только истерики не хватает.
Команда, как это ни удивительно, действует. Что ж, спасибо и на том.
За окном только-только занимается рассвет, поэтому до санузла я бреду буквально на ощупь, так и не сообразив зажечь в комнате освещение. Состояние отупения помогает во время гигиенических процедур не зацикливаться на отличиях физиологии, и контрастный душ проходит без моральных терзаний. Поворачивая ручку крана от холодной к горячей воде и обратно, я логично решаю, что если меня окружают исключительно плоды моего подсознания, то нелепо страдать от нарушения приличий. Но, несмотря на очевидную разумность вывода, всё равно избегаю смотреть в зеркало на неодетого себя. Завтракать не хочется, так что я завариваю чай в большом глиняном чайнике и ухожу с ним на балкон встречать новый день. Медленно пью чашку за чашкой, по глотку впуская в себя осознание собственной беспомощности что-либо изменить в сложившихся обстоятельствах.

Всё воскресенье я веду сугубо растительный образ жизни: читаю, валяюсь на незастеленном татами да время от времени наведываюсь к холодильнику. Совесть пытается вякать что-то протестующее, но её никто не слушает. Завтра мне предстоит встретиться с коллегами и самим собой, поэтому сегодня я отдыхаю и мысленно репетирую чужую роль — даже в галлюцинации мне не хочется общаться с людьми в белых халатах. Возможно, встреча доппельгангера станет тем камешком, который разобьёт окружающую иллюзию, но я предусмотрительно готовлюсь к худшему: прозябанию в женском теле неопределённо долгое время.

Около шести вечера снова звонит смартфон Ольги — некая Алина приглашает её присоединиться к походу в кино. Я отговариваюсь завтрашним понедельником и с ужасом думаю о том, что в следующий раз надо будет соглашаться или придумывать новое правдоподобное оправдание. Снова ужинаю бутербродами, но без повторения алкогольных возлияний. Потом приходит время не только моральных, но и физических приготовлений. Я собираю на работу обеденный контейнер, достаю из шкафа всю необходимую одежду от брючного костюма до нижнего белья и аккуратно выкладываю её на столик в «японской» комнате. Как следует проветриваю квартиру, перестилаю изрядно помятую постель и ложусь спать в детское время двадцать один ноль ноль. На счастливое пробуждение в реальности нет смысла рассчитывать даже теоретически.

Утром я собран, словно солдат перед боем. Туалет, душ, офисный костюм, вместо полноценного завтрака — травяной чай, потому как при мысли о еде меня начинает мутить. Благодаря природным данным Ольга почти не пользуется косметикой, и я смело пренебрегаю данным пунктом женских сборов. Всё, больше дома делать нечего. Надо выдвигаться на позиции.

***

Обычно Ольга приходит в офис самой первой, и это мне на руку. Во-первых, никто не станет удивляться, с чего вдруг я припёрся раньше всех, а во-вторых, есть время без свидетелей освоиться в новом качестве. Например, порыться в блокноте меня-Тима, где на всякий случай записан пароль от компьютера аналитика. Но всё равно я едва избегаю промаха: Ольга имеет привычку проветривать наш кабинет перед началом рабочего дня, о чём мне вспоминается лишь за несколько минут до прихода Васи Щёлока.
— Привет, — с нелюбезностью вынужденной встать ни свет ни заря «совы» буркает он, и я без обиды отвечаю: — Здравствуй.
Пока Вася разоблачается, закрываю открытое нараспашку окно: результат не особенно ощутим, но видимость проветривания создана. Потом вновь сажусь за Ольгин компьютер, с глубокомысленным видом обновляю почту и электронный лист рабочих заданий. Моё счастье, что я примерно знаю, чем она занималась на прошлой неделе, и могу подхватить знамя бюрократического бумажкопроизводства.

Каким бы спокойным я не казался, с каждой сменой цифр на офисных часах мои внутренности всё сильнее закручиваются тугой пружиной. Следующим, если придерживаться типичного сценария, должен прийти именно Тим Сорокин. Однако формальное начало рабочего дня ближе и ближе, а никого нет. Ровно в девять в кабинет шумно заходит Дрейк: без стимула дедлайна он всегда опаздывает.
— Всем доброе утро!
Дрейк протягивает руку сначала скорчившему кислую мину Васе, потом, слегка паясничая, мне. Ольга бы, наверное, про себя возмутилась показушному жесту, я же просто не беру его близко к сердцу.
— А где Тимыч? — Дрейк замечает выключенный монитор на столе меня-Тима. Я в Ольгиной манере молча пожимаю плечами, Вася реагирует вербально: — Где-то. Забыл отчитаться.
Всякая легкомысленность слетает с Дрейка, как последний пожухлый лист с ветки.
— Пойду у эйчаров разведаю, — он неаккуратно запихивает куртку в шкаф и уже стоит на пороге, когда его догоняет Васино напоминание: — Ты прежде к шефу на оперативку зайди, разведчик.
— Да, да, — Дрейк исчезает так же стремительно, как появился, а мы остаёмся ждать новостей.

— Тимыч в больнице. В реанимации, если точнее.
Известие, принесённое нехарактерно серьёзным Дрейком, ошарашивает, как сосулька, рухнувшая с крыши перед самым носом.
— И куда он умудрился вляпаться? — язвительный тон Щёлока — дань образу; я вижу, что он тоже не на шутку встревожен.
— Вроде бы полез проводку соседке чинить и огрёб суровый удар током.
— Аж до реанимации? Как-то не слишком правдоподобно.
— И тем не менее: в ближайшее время Тимыча можно не ждать.
— Раз можно, значит, не будем, — Вася откидывается на спинку кресла, с ленинским прищуром смотрит на Дрейка сквозь очки. — Пойдёшь друга навещать, а, Орест?
— В реанимацию посторонних не пускают, — вставляю я, и Дрейк кивает: — Вот именно. Пока его не переведут в общую палату, соваться туда бессмысленно.
— Ну-ну, — чем-то наши ответы Щёлоку не нравятся. — В какой он хоть больнице лежит?
— В первой, если эйчары не соврали. Потом точнее справки наведу.
Больше вопросов Вася не задаёт, но пасмурное настроение остаётся с ним и Дрейком почти до середины дня.

Около одиннадцати я сбегаю в комнату отдыха: перекусить и привести в порядок мысли и чувства. Наверное, это неправильно, только я чертовски рад, что Тим Сорокин сейчас в больнице. Нет у меня смелости посмотреть со стороны на самого себя в прямом, а не переносном смысле фразы. Хотя Вася верно заметил про два дня в реанимации от бытового удара током. Странно и неправдоподобно. Но, с другой стороны, чем ещё заняться телу, когда душа болтается неизвестно где?
А вообще, забавно: со мной случилось то, о чём мечтает всякий обиженный на мнимое пренебрежение окружающих подросток. Умереть и посмотреть, как все вокруг будут мучиться угрызениями совести, как поймут, насколько были неправы и не ценили доставшееся им сокровище. Я тоже увидел реакцию коллег на несчастье со мной, и очень рад, что она отлична от равнодушия. Тут рацио прохладно напоминает об иллюзорной природе событий последних дней. Сдержанное беспокойство Дрейка и Васи такое же порождение моей фантазии, как, к примеру, упоминание Щёлоком Ореста.
Под этот невесёлый вывод я отпиваю кофе, который готовил в процессе размышлений, и закусываю его рассыпчатым ореховым печеньем из кем-то оставленной на столе пачки. Вкусное сочетание, только не понятно: мне мерещится, или на меня в самом деле с подозрением косится дизайнер Лана, мелкими глотками цедящая пустой зелёный чай? Я задумчиво кладу в рот второе печенье, на третьем же до меня доходит: если Ольга причисляет себя к йогам, то не должна пить кофе из-за его свойства искусственно возбуждать нервную систему. И уж точно она не должна уминать за обе щеки высококалорийное печенье. Мысленно вздохнув, я отодвигаю от себя пачку, а потом и вовсе ухожу к окну. Кофе придётся допить и постараться впредь лучше отлавливать привычки Тима Сорокина.

В комнату отдыха заглядывает Дрейк: — Оль! Тебя там шеф обыскался.
Он как-то странно замолкает. Да в чём опять дело? Ему же не видно, что у меня в кружке.
Зато видно, где я стою в пол-оборота, прислонившись правой лопаткой к ребру оконного проёма. Это поза Тима и место Тима — я снова неосознанно себя выдал.
— Что-то случилось? — откашливаюсь и, играя в естественность, иду к маленькой раковине мыть так и недопитую чашку. Кофе-брейк закончился.
— Вроде бы он тебе поручал какой-то документ подготовить.
Документ?
— А, это. Понятно, — Ничего мне не понятно. — Он сейчас у себя?
— Должен быть.
Судя по всему, Дрейк отнёс мой прокол на счёт «мерещится же всякая фигня». Хорошо, что обычно люди не имеют привычки относиться с подозрением к чужим странностям. Теперь бы мне ещё сообразить, как по-аккуратнее выяснить природу поставленного руководителем задания, и выторговать себе время на его выполнение. Ольга — человек обязательный, но загруженный. Она могла не доделать или ещё даже не приступать к работе.

— Михайловская, — взгляд шефа начальственно тяжел. — Статистика по жалобам пользователей в каком состоянии?
— Почти сделанном, — вру я на голубом глазу.
— У тебя час, чтобы закончить. Можешь идти.
С трудом удерживаюсь, чтобы не взять под козырёк.

Всё-таки если у нашего мужского коллектива из двух гениев и одной посредственности есть ангел-хранитель, то это, без сомнения, Ольга. Она и вправду практически закончила отчёт, а прозрачность её системы хранения файлов помогает мне быстро найти нужный. Ещё через полчаса готовый документ ложится начальству на стол, и я незаметно выдыхаю в ответ на благосклонный кивок шефа. Ну и понедельник: половины дня не прошло, а столько нервных клеток потрачено. Или я придаю слишком большое значение повседневной офисной мелочёвке? Нет, так нельзя, иначе к концу недели у меня случится срыв. Даю себе слово смотреть на мир проще и оставшееся рабочее время целиком посвящаю написанию талмуда с руководством для пользователей нашего последнего проекта. О том, что сразу после новогодних каникул эти потуги придётся демонстрировать заказчику, лучше не задумываться. Хорошая коммуникабельность — именно та черта характера, из-за отсутствия которой я не стал подавать резюме на должность аналитика, когда почти год назад был вынужден искать новое место работы.

***

Неделя продолжается своим чередом, новостей о состоянии Тима Сорокина больше не поступает, и постепенно моя жизнь входит в определённое русло. Рабочие дни заняты вознёй с документами, вечера — чтением. Звучит скучно, но я всегда предпочитал хорошую книгу прочим развлечениям, а потребность в общении полностью удовлетворяется разговорами с коллегами. Я практически не готовлю, приспособившись покупать обеды и ужины в кулинарии рядом с нашим офисом. Ольга бы, конечно, не одобрила такой подход, но поскольку в мой обеденный контейнер никто не заглядывает, то я разрешаю себе это послабление. Хватит и того, что пришлось перейти с кофе на цикорий, а с печенья на сухофрукты. По сути, сейчас я живу одним терпеливым ожиданием, ведь галлюцинация не может длиться бесконечно. Однажды она тем или иным образом закончится — так же как когда-то закончилась опустошительная истерика чужого тела.

Смартфон Ольги молчит с воскресенья, но стоит мне совсем расслабиться, как в четверг перед обедом раздаётся звонок. На экране светится имя «Алина», и у меня появляется дурное предчувствие.
— Приветик! Ну что, завтра в силе?
— Привет. Завтра?
— Оль, ты чего? Девочковое новогоднее пати, мы же ещё два месяца назад столик забронировали.
Бли-и-ин. И зачем я поднял трубку?
— Точно, прости. Совсем замоталась с этой работой, — хм, а идея-то правдоподобная. — Я не знаю, завтра вечером руководство назначило совещание по релизу, надо будет делать доклад. И до скольки всё продлится, понятия не имею. Я, конечно, постараюсь, но вот сказать однозначно…
— Идиотское у вас руководство, — моя собеседница то ли не верит мне, то ли обижается, то ли всё вместе. — Оль, ну ты постарайся, ладно? Мы с девчонками очень на тебя рассчитываем.
Интересно, зачем им обязательное присутствие Ольги? Она, конечно, не бука, как я, но к типу «душа компании» тоже не относится.
— Сделаю всё, чтобы успеть, — патетично обещаю я, скрестив пальцы. — Ой, слушай тут шеф идёт… Давай позже созвонимся?
— Давай, пока.
— Пока.
Уф, даже спина взмокла. Терпеть не могу врать, и это взаимно: любая ложь обязательно выходит мне боком. Этот раз исключением не становится, изящно вывернув враньё в правду.

В конце дня мне приходит корпоративная почта с запиской-распоряжением шефа об участии в пятничном совещании, посвящённом постновогоднему релизу нашего проекта. Более того, от меня-Ольги, как аналитика, ожидают краткого обзора проделанной работы. Речь следует сопроводить картинкой, а времени на подготовку получается в обрез. Особенно если учесть, что я — не Ольга и владею материалом намного хуже.

— Слушай, ты тут ночевать собралась? Завтра ведь ещё полдня.
Вася ушёл двадцать минут назад, Дрейк задержался у шефа, но сейчас тоже собирается домой.
— Мне немного осталось, — отвечаю я, не отвлекаясь от монитора, где никак не желает масштабироваться блок-схема алгоритма шифрования данных. Это практически наше ноу-хау, над разработкой и совершенствованием которого Дрейк и Вася корпели последние пару лет.
— Давай, давай, — меня аккуратно берут за плечи, пытаясь поднять из кресла. — Успеешь потом доделать.
От прикосновения у Ольги на миг перехватывает дыхание и сердце начинает колотиться как сумасшедшее, но я-Тим слишком поглощён делом. Мимоходом отметив реакцию тела, поднимаю укоризненный взгляд на стоящего за спиной Дрейка. Для этого приходится неудобно выворачивать шею, что добавляет немому посланию выразительности. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, а потом Дрейк убирает руки.
— Понял, я всё понял, — делает отшаг назад. — Больше не мешаю.
— Тут работы на полчаса максимум, — объясняю я. — Смысл бросать, когда всё почти готово?
— Нет смысла, — с преувеличенным согласием кивает он. — Считаешь нужным — оставайся, а я пошёл.
— Пока, — вновь утыкаюсь в экран.
— Пока.
Под негромкий хлопок двери меня осеняет свежая идея по укрощению строптивой схемы. Пробую — вуаля! Всё ужимается до нужного размера. Отлично, ещё пара слайдов, и я свободен. С воодушевлением приступаю к финальному рывку, как вдруг дверь открывается. Дрейк?
— Забыл что-то?
— Не совсем.
Он ставит на мой стол одноразовый стаканчик с кофе, а рядом кладёт два овсяных печенья на салфетке: — Раз уж ты подалась в стахановцы, то на, подзаряди мозги.
— Спасибо, — несколько ошалело моргаю, а потом вспоминаю о своей роли. — Только, Андрей, я же не пью кофе.
— Угу, и печенье не ешь. Поэтому воспринимай это как топливо для умственной деятельности. Всё, теперь точно пока, — он уходит, вряд ли расслышав моё ответное автоматическое «Пока».

Кофе с печеньем. Благородный рыцарь стучит в ворота замка, где заперта прекрасная принцесса. Что за игру затеяло моё подсознание? Какими последствиями она мне грозит?
Правильный ответ: никакими, раз всё происходит в воображении. Я резко застёгиваю молнию пуховика, потом ещё раз проверяю, что ничего не забыл, и выхожу из кабинета. Лучше сосредоточиться на рутинных вещах: выборе еды на ужин, ожидании маршрутки, кусачем морозе, наконец. По-настоящему ведь не было ни горечи эспрессо без сахара, ни рассыпчатого печенья, ни тепла обнимающих за плечи ладоней.
— Как же меня задолбал этот спектакль!
Идущая впереди девушка оглядывается, едва не падая в своих малопригодных к снежной зиме сапожках на высокой шпильке. Я тут же делаю отстранённый вид, будто молча иду по своим делам, а если ей что-то послышалось, то точно не от меня. Хорошо, что пора сворачивать к кулинарии: и мне будет не так неловко, и девушке спокойнее.

***

Я-Тим, в силу статуса новичка, ещё ни разу не бывал на совещаниях в верхах, поэтому слегка нервничаю. И чем ближе к четырём вечера, тем сильнее это «слегка».
— Ну что, Оль, пошли? — Дрейк, как опытный участник всякого рода заседаний, заранее выключает компьютер. — Василий, можете нас не ждать.
— Ни в коем случае, — уверяет его Вася. — Вечером тридцатого у меня других дел хватает.

Признаться, я думал, всё будет намного серьёзнее, и, следовательно, хуже для меня. Однако предчувствие Нового года привело гендиректора в благостное расположение духа, которое начальники рангом пониже не решились перебивать. Я без запинок рассказываю свой текст, получаю пару незначительных вопросов и уступаю проектор следующему докладчику. В итоге, из конференц-зала мы с Дрейком выходим всего на десять минут позже формального окончания рабочего дня, и то из-за желания генерального поздравить присутствующих с наступающим праздником. Кроме слов в поздравление входили конфеты и шампанское: игнорировать угощение означало бы повести себя нелояльно, поэтому я вновь наступил на горло собственным предпочтениям и йогическим принципам Ольги.
— Подвезти тебя? — щедро предлагает Дрейк, когда мы вместе спускаемся в холл офис-центра.
— Спасибо, но я лучше маршруткой. Тебе, кстати, тоже рекомендую.
— Пф, после жалкого стаканчика шипучки?
— Алкогольной шипучки на пустой желудок, — вот этот менторский тон — типично Ольгин. — Хотя, если ты готов объясняться с доблестными полиционерами, то можешь смело садиться за руль. Дело твоё.
— Суровая, но мудрая женщина, — театрально вздыхает Дрейк. — Ладно, добавим заработка маршрутчикам. Ты же не откажешься прогуляться до остановки в моей компании?
— Только до остановки? Мелко берёшь, — ох, дошучусь я.
— Могу и до дома. Пойдём?
Дошутился. Нет, шампанское без адекватной закуски — зло даже в гомеопатических дозах.
— Далековато идти придётся.
— Понятно, что будет по-жёстче, чем Нанго-ла, но уж как-нибудь осилю. Или это тебе будет тяжело?
Пусть несерьёзный, вызов остаётся вызовом, а в Ольге больше подростковой гордости, чем во мне-Тиме.
— Ну, пойдём.

Моё молчание может показаться обидчивой реакцией «сам напросился — сам и разговоры разговаривай», только в действительности я напряжённо обдумываю маршрут, по которому до сих пор преимущественно ездил на общественном транспорте. Целиком сконцентрировавшись на ориентировании, я неосмотрительно позволяю ногам ступать туда, куда им самим вздумается, и едва не сажусь на пятую точку, когда тротуар неожиданно ухает вниз ступенькой.
— Остор-рожно! — Дрейк подхватывает меня под локоть, помогая сохранить равновесие.
— Спасибо, — мне становится немного совестно за свою неразговорчивость. В конце концов, если я пойму, что заплутал окончательно, то могу в этом сознаться и предложить вариант с такси. Возможно, кстати, так стоит сделать прямо сейчас, чтобы не затягивать прогулку. Но пока я формулирую мысль, Дрейк подаёт встречное предложение.
— Всегда на здоровье. Слушай, у меня тут идея появилась: раз уж мы ужин прогуливаем, то может, зайдём перекусим где-нибудь?
Только этого мне и не хватает.
— В семь вечера тридцатого декабря? — подчёркнуто недоверчиво уточняю я. — Сейчас даже в «Макдоналдсе» все столики забиты под завязку.
— Спорим, я найду нам шикарное место? Тридцатого декабря и в семь вечера, — азартно щурится мой спутник.
— Не буду я спорить. Я вообще предлагаю вызвать такси и разъехаться по домам.
— Ну, Оль, так не интересно. Давай, соглашайся: мне давно хотелось проверить, существует ли в ресторанах неприкосновенный запас столиков.
— Проверь без меня.
— Одному неинтересно.
Мы недолго играем в гляделки.
— Хорошо, — сдаюсь я с обречённым вздохом. Не хочу его расстраивать, пусть и не до конца понимаю, кому конкретно принадлежит желание: Ольге или Тиму.

Чтобы раскаяться в собственном великодушии, мне достаточно просто войти в дверь того, что Дрейк именует рестораном. По сути же это обычный кабак: шумный, полутёмный, пропахший табаком, алкоголем и подгоревшей едой. На первый взгляд внутри и яблоку ловить нечего, но дюжий неразговорчивый детина, заведующий барной стойкой, специально для нас извлекает из подпространства крошечный столик с двумя лавками в самом дальнем углу зала.
— У них тут своя пивоварня, — заговорщицки делится Дрейк, по-простому складывая наши пуховики на свободное место своей лавки, — поэтому рекомендую обязательно попробовать тёмное. И свиные рёбрышки — лучше ты нигде в городе не найдёшь.
Пиво и жирная свинина. Ужин-мечта хоть для йога, хоть для Тима-трезвенника.
— А что-нибудь ещё в меню у них есть? — без надежды интересуюсь я. Разворачиваться и уходить было бы глупо: не силой же меня сюда привели, сам согласился.
— Понятия не имею. Да и зачем?
Действительно.
— Ладно, заказывай всё на двоих. Только с раздельным счётом.
Дрейк закатывает глаза: о, феминистки! — машет рукой и даёт заказ подбежавшей к нам официантке.
Я готовлюсь к долгому ожиданию, однако еда появляется на столе меньше, чем через десять минут. Две кружки пива, увенчанные плотными пенными шапками, две тарелки рёбрышек-гриль, корзинка с хлебом и большое блюдо свежих овощей.
— Для тех, кто предпочитает закусывать салатным листиком, — подмигивает мне Дрейк. — Ну что, за прошедший и наступающий?
— За них.
Кружка глухо ударяет о кружку, хлопья пены падают на исцарапанное дерево столешницы. Я смачиваю губы в пиве — вот же горькая дрянь.
— Как тебе?
— Гадость, — бестактно брякаю я, но Дрейк не обижается.
— Ничего, к концу первой распробуешь, — утешает он в своей трикстерской манере. Ольга рассердилась бы, сочтя фразу вкупе с выбором заведением завуалированным издевательством. Я же давно понял: иногда люди просто говорят, не задумываясь о том, что слышится собеседнику. В этом плане никто из нас не идеален.

Пользуясь тем, что хлеба нам принесли от души, я сооружаю многоэтажный бутерброд из срезанного с рёбрышек мяса, ломтиков помидор и салатных листьев. Выходит очень даже неплохо, можно рискнуть повторной дегустацией пива. Вдруг вкусовые рецепторы Ольги устроены по-другому, отчего у меня получится понять цимес сочетания воды, хмеля и солода?
— Ну ладно, не совсем гадость, — признаю я в ответ на вопросительный взгляд Дрейка.
— А я тебе про что! Эта штука из любого язвенника сделает ценителя. Девушка! Будьте любезны вторую для меня.
— Андрей, учти, я тебя на себе не понесу, — заранее предупреждаю я. — И не потому что вредная, а потому что мне физической силы не хватит.
Говорю это на полном серьёзе, только Дрейк всё равно смеётся: — Не дрейфь, подруга, у меня организм тренированный. Для него что литр пива, что литр чая — одна петрушка. Но первое однозначно вкуснее.
А вот я предпочёл бы чай. От него не бывает тумана в голове и лёгкой раскоординации в движениях. Будет мне новый урок: не мешать шампанское с пивом, особенно без хорошей закуски.

Дрейк что-то оживлённо рассказывает, только я почти не вникаю в смысл. Просто слушаю звук его богатого обертонами голоса, просто слежу за подвижной мимикой красивого лица, за непринуждённой жестикуляцией и в какой-то момент понимаю, что впервые за последние дни расслабился по-настоящему. Алкоголь тому причиной или совпадение с пятничной традицией, однако тугой узел в солнечном сплетении, постоянно державший мои нервы натянутыми, почти развязался. И сразу стало легче: дышать, улыбаться, жить.
— Ещё кружечку?
— Ох, нет. Иначе уже тебе придётся меня нести.
— Да без проблем. Хоть до самой квартиры.
Кажется, Дрейк несколько преувеличил тренированность своего организма. Верный признак заканчивать с возлияниями.
— Лучше по старинке в такси. Кстати, не пора ли его вызывать?
— Намекаешь на «янки гоу хоум»? Ладно, давай закругляться. Девушка, счёт!
— Раздельный, — почти по слогам добавляю я, поскольку не до конца уверен в собственной артикуляции.
— Оль-ля!
— Мы договаривались.
Дрейк качает головой, всем видом показывая что как джентльмен вынужден смириться с высказанным дамой пожеланием, даже если желает она очевидную глупость. Отчего-то меня это страшно умиляет — да-а, вовремя, очень вовремя мы подошли к финишу пивопития.

А на улице нас ждёт эталонный зимний предновогодний вечер. Медленный снегопад, жёлтый свет фонарей, украшенные иллюминацией деревья. Дрейк вкусно втягивает носом чистый, слегка морозный воздух и спрашивает:
— Точно вызываем машину? Или пройдёмся ещё немного?
«Точно», — уверенно говорит голос разума, однако мой обретший самостоятельность язык отвечает: — Ну, давай пройдёмся.
Я пытаюсь исправить оплошность, добавляя: — По парку до остановки.
Расстояние — в лучшем случае на четверть часа вальяжной прогулки. Пусть я порядочно подшофе, но не думаю, что за такое короткое время успею во что-нибудь вляпаться.

Парковые дорожки расчищены, однако ноги мои всё равно идут как-то не так. Дрейк дважды удерживает меня от падения, после чего предлагает кардинальное решение проблемы: — Слушай, возьми меня под руку, а?
Я-Тим стопроцентно знаю, что соглашаться нельзя, и всё равно делаю. Сердце сразу же заходится в приступе тахикардии, мышцы каменеют от выброса адреналина, отчего мне начинает казаться, будто двигаюсь я один в один как робот Вертер из «Гостьи из будущего».
— Уже распланировала встречу Нового года?
— Нет.
— Серьёзно? Чтобы ты — и до тридцатого не определилась?
— Серьёзно. Не знаю. Ничего я не знаю.
Кто я? С кем я? Зачем я?
— Оля, эй, Оль-ля, — Дрейк останавливается и мягко разворачивает меня к себе. — Ты чего?
Я смотрю на него из какой-то дальней дали, моё тело здесь, но где я сам?
— Ничего.
— Неужто пивовары с технологией намудрили? — хмурясь бормочет Дрейк себе под нос. — Оль, солнышко, возвращайся, — он легонько встряхивает меня за плечи, а я вдруг начинаю плакать. Тихо, без всхлипов и рыданий, просто катятся по щекам тёплые капли. Оттого ли, что совсем запутался, где граница между Тимом и Ольгой? Или оттого, что всё это — иллюзия, которая никогда, никогда-никогда не повторится наяву?
— Эй, не надо, — Дрейк бережно обхватывает моё лицо ладонями, стирает слезинки большими пальцами. — Всё же хорошо, зачем плакать?
Ничего не хорошо, пытаюсь объяснить ему я. А то, что расстояние между нашими губами практически исчезло, и вовсе плохо.
Поцелуй полон нежной заботы, в нём хочется раствориться без остатка, хочется забыться, не думать, отдать себя ночи и этому сильному, красивому человеку. Если всё не взаправду, то какая разница, кто я и кто он?
— Пожалуйста, — шепчу я в целующий меня рот, — пожалуйста, Дрейк, не надо. Так нельзя; пожалуйста, я не хочу.
Он отстраняется, совсем чуть-чуть, чтобы было пространство для вопроса.
— Почему?
Потому что какую бы приставку к слову «сексуальность» я о себе не использовал — эта ночь станет ложью, неважно в реальности и не-реальности.
— Мы коллеги. Как мы сможем дальше нормально работать вместе?
— Ты потрясающая, — Дрейк отступает назад. — Просто потрясающе прагматичная. Думать о последствиях, когда от накала романтики перегорают пробки, — это что-то за гранью моего понимания.
Он убирает руки с моих плеч. Глупое сердце рвётся на мелкие клочки, ему плевать на все доводы разума. Но на то я и человек, чтобы смирять сердечные порывы.
— Вызови мне такси, — Потому что сам я сейчас, увы, не в состоянии осмысленно общаться с посторонними.
Дрейк прицокивает языком и достаёт из кармана смартфон.
— Железная женщина. Говори адрес, куда тебя везти.
От слова «женщина» хочется одновременно плакать навзрыд и истерично хохотать. Я ровным голосом называю зазубренное сочетание улицы и номера дома.
Такси удаётся вызвонить где-то с пятой попытки — специфика предновогоднего вечера.
— Нас подберут на остановке у «Гипериона» минут через десять. Как раз успеем дойти.
Молча киваю: да, как раз. Идём?
Я опять не слежу за неровностями дороги, но больше не поскальзываюсь. Закончилась романтика. Хорошо, что такси подъезжает ровно тогда, когда мы выходим условленному месту, и не приходится его ждать в неловком молчании.
— Пока, — говорю я. — Хорошего Нового года.
— И тебе, — Дрейк открывает для меня дверцу белого «Пежо». — Позвони, когда доедешь.
— Ладно, — обещаю я, хотя не уверен, что у Ольги в смартфоне записан его номер. Захлопываю дверь, в изнеможении прикрываю глаза — как же это тяжело. Пускай всё сделано правильно, но как же больно и тошно. Водитель переспрашивает адрес, автоматически отвечаю «да». На самом деле мне всё равно, куда ехать.

Однако привозят меня точно к нужному подъезду. Тянусь за кошельком — «Не надо, ваш мужчина уже заплатил». Мой мужчина. Ха.
Смартфон тренькает, когда я роюсь в сумке в поисках ключей: пришло сообщение от некоего «А.В». Отпираю замки и одновременно бросаю взгляд на короткий текст.
«Почему Дрейк?»
— Вот Штирлиц и прокололся, — мрачно констатирую я, входя в тёмную квартиру. С силой хлопаю по стенке в том месте, где должен быть выключатель, и прихожая на миг озаряется ярко-белой дугой электрического разряда. Это последнее, что я вижу.

@темы: by me, original, work in process, Бабочка и Орфей

URL
   

This is who I am -- escapist, paradise seeker

главная