~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: «Бабочка и Орфей».
Часть: «Бабочка».
Категория части: преслеш.
Жанр части: повседневность, мистика, romance.
Рейтинг части: PG-13.
Предупреждения к части: POV, обмен телами, gender switch.
Аннотация к части: история жизни и смерти Бабочки, рассказанная Тимом Сорокиным.

I (Тим)

I am falling, I am fading, I am drowning
Help me to breathe
I am hurting, I have lost it all
I am losing
Help me to breathe

«Duvet» Serial Experiments Lain



Контуры у могилы чёткие, ровные, как из-под линейки. Потому что земля мёрзлая, или в эту похоронную контору на работу принимают исключительно педантов? У гроба вот тоже вид чопорно-торжественный, а лежащая в нём тётушка — вылитая английская леди викторианской эпохи. Ирония смерти для потомственной крестьянки, больше полувека проработавшей на земле.
Что-то я не о том думаю. Но о чём вообще положено думать на похоронах? Третий раз они случаются в моей жизни, а ответа я до сих пор не нашёл. Похороны родителей память шестилетнего ребёнка милосердно не сохранила; провожая в последний путь дядюшку, я вместо скорбных раздумий, жалел о том, что никак нельзя спросить у него: каково там, на той стороне? Я даже брякнул нечто похожее вслух, и получил от убитой горем тётушки заслуженную оплеуху вместе с сердитым внушением о неподобающем для порядочного шестнадцатилетнего человека поведении. Теперь же нет никого, кто мог бы наставить бестолкового меня на путь истинный, но хорошего в этом, прямо скажу, мало.
— Пора прощаться, — тётя Зина, соседка и заклятая тётушкина подруга легко трогает меня за локоть. — Иди, Тима.
Я иду.
На лице покойницы умиротворение, я бы даже сказал, глубокое удовлетворение от добросовестно выполненной трудной работы. Чтож она имеет право на это чувство: на моей памяти нет и дня, который тётушка провела бы в праздности. После восьмидесяти с лишним лет на редкость энергичной жизни смерть покажется заслуженным отдыхом, а не наказанием за первородный грех прародителей человечества.
— Спокойной ночи, тётушка, — наклоняюсь над гробом, но так и не решаюсь коснуться губами воскового лба. — Или наоборот, с пробуждением.
Отхожу, уступая очередь прощания. Нас, провожающих, не больше десятка: подруги, соседи, из родных только я. Гражданская панихида, погребение, скромные поминки в кафе — sic transit gloria mundi.
— Три горсти, Тима.
Да, тётя Зина, я помню. Так же, как на похоронах дядюшки пять лет назад. Серые, смёрзшиеся комья; глухой стук о закрытую крышку гроба отчего-то воскрешает в памяти детские страшилки о похороненных заживо.
Приходит черёд копателей, и они споро забрасывают могилу землёй, насыпают поверх аккуратный холмик, симметрично расставляют венки. Настоящие профессионалы скорбного труда. Теперь можно расходиться: живые с честью выполнили долг перед умершей. И словно подтверждая это, низкое небо роняет первые, тяжёлые хлопья обещанного синоптиками снегопада.

Понедельник — день тяжёлый и без похорон в воскресенье. Но деваться мне некуда, приходится за шкирку поднимать себя с дивана, вести под душ и на кухню, а потом утрамбовывать вялой селёдкой в бочонок утренней маршрутки. Полчаса я еду буквально на одной ноге, не придерживаясь за поручни, пока наконец-то не вываливаюсь на остановке. С наслаждением вдыхаю стылый воздух рассветного декабрьского мегаполиса и в очередной раз клятвенно обещаю себе пойти учиться на права. Потом бросаю взгляд на часы: ох ты ж! Надо пошевеливаться, если я не хочу навлечь барский гнев на свою бедовую голову. Пускай контора у нас без электронной проходной, но камеры на входе стоят, а у шефа нюх на опоздавших.
Я чудом успеваю до критических «08:55». Коллеги уже давно на месте, более того, из угла Дрейка слышится автоматная дробь ударов по клавиатуре.
— Доброе утро.
— Здравствуй, — формально отзывается что-то сосредоточенно ищущая в столе Ольга, а Вася Щёлок брюзгливо замечает: — Утро добрым не бывает, Сорокин. Поздно ты сегодня. Заспался?
— Автобус долго ждал, — отчитываюсь под традиционное рукопожатие.
— Тимыч, привет, — с опозданием реагирует Дрейк, на миг ломая стройный ритм клавишного стука.
— Привет, — чтобы не отвлекать его попусту, я мимикой интересуюсь у Васи о причине такого трудоголизма.
— Дедлайн! Как много в этом звуке для сердца программистского слилось! — выспренно поясняет Щёлок. — Хотя, говоря между нами, кое-кто легко мог бы сделать всё в пятницу. Или тогда уж не заливать шефу про сроки.
— Василий, вы зануда, — дедлайн дедлайном, но Дрейк себя в обиду не даёт.
— А вы, Андрюша, распиздяй, — ласково припечатывает Вася. Нелицеприятное определение пропускается адресатом мимо ушей — значит, он действительно крайне занят.
Пока я снимаю верхнюю одежду и включаю свой компьютер, на табло электронных часов высвечивается «09:00». А в девять ноль одну дверь в комнату шумно распахивается.
— Здравствуйте, — шеф обводит нас нехорошим взглядом. У него утро явно не доброе. — Вертинский! Зайди.
Дверь снова шаркает об косяк.
— Ну вот к чему так нервничать? — риторически вопрошает Дрейк, в последний раз клацая мышкой. — Ладно, если не вернусь, считайте меня погибшим безвинно.
Стоит коллеге выйти, как Ольга подходит к его столу и заглядывает в монитор.
— All tests completed successfully, — резюмирует она. — Бедный шеф.
— Бедный Андрюша, — не соглашается Василий. — Ему этого не простят и заставят присутствовать на мониторинге в среду. Который обычно начинается в одиннадцать, а заканчивается вместе с нашим обеденным перерывом.

По какому-то из законов офисной природы в конце года творческая работа идёт на убыль, бумажная же наоборот на прибыль. Обычно всякого рода отчётами, руководствами и прочими презентациями занимается Ольга — аналитик нашей команды, но если она не справляется, то возню с бумажками частично возлагают на меня. Дедовщина и в IT-конторе дедовщина: кто устроился на работу последним, тот получает самые нудные задания. На моём предыдущем месте было точно также, поэтому я воспринимаю ситуацию с философским пониманием. Однако сегодня необходимо любой ценой закончить очередной многостраничный документ, а я уже два часа просто тупо смотрю в монитор. Пора подстегнуть нервную систему глюкозно-кофеиновой дозой, иначе сидеть мне в офисе до позднего вечера.
В комнате отдыха меня ждёт компания в лице священнодействующего у кофе-машины Дрейка. Удачно получилось: присутствие знакомого человека не позволит мне утонуть в трясине безрадостных мыслей.
— Дай-ка я за тобой поухаживаю, Тимыч, — предлагает коллега, закончив со своим убойным «ристретто». — А то на тебе с самого утра лица нет.
Без спора отдаю ему кружку и ухожу к подоконнику, на моё любимое место. Отсюда можно на выбор наслаждаться грязно-зимним урбанистическим пейзажем с высоты шестнадцатого этажа или наблюдать за Дрейком: как он наливает четверть кружки молока, подогревает его в микроволновке, выставляет на табло кофейного аппарата среднюю крепость и максимальный объём. В точности как готовлю я сам, и щепетильность коллеги в мелочах неожиданна, но приятна.
Мысли о кофе сменяют размышления о баристе. Если придумывать про Дрейка историю, то получится легенда из времён расцвета Римской империи, полная приключений и романтических связей. Матушка его, несомненно, происходила бы из рода патрициев-энеадов, но по легкомыслию согрешила с северным варваром. Адюльтер удалось бы скрыть — ребёнок унаследовал все фамильные черты, — если б не полученный им от отца вызывающе-синий цвет глаз. Так что дальше всё развивалось бы по канонам приключенческого жанра. Бастарда отправили подальше от столицы под опеку к суровому наставнику, и тот воспитал из незаконнорожденного мальчишки славного воина, способного мечом завоевать себе всё то, чего оказался лишён по законам наследования. Естественно, героя любили женщины, а более всего богиня Тихе, однако выбрал ли он из них единственную, остепенился ли и какой нашёл себе конец — зависит исключительно от воображения рассказчика. Я, например, никогда не поверю ни в проснувшуюся в Дрейке моногамию, ни в то, что человек с таким складом характера может тихо скончаться в своей постели в окружении детей и внуков. Скорее уж он погибнет в неравном бою и единодушным решением языческих богов будет вознесён на небо. Куда-то между созвездиями Геркулеса и Северной Короны.
— О чём задумался? Вот, держи свой кофе с печеньками.
— Спасибо, — я сосредотачиваюсь на моменте передачи кружки из рук в руки. Координация движений у меня сейчас паршивенькая, поэтому опрокинуть на себя горячее сложности не составит. — Задумался, как обычно, о всякой ерунде.
Дрейк вопросительно приподнимает брови, ожидая продолжения. По непонятной причине, он находит мои выдумки интересными.
— Примерял на тебя образ античного героя, — сознаюсь я.
— Неординарно, — хмыкает коллега. — В духе «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, многих людей города посетил и обычаи видел»?
— Да, что-то в этом роде, только без рифмы: до старика Гомера мне как до звезды небесной. Кстати, знать «Одиссею» на память тоже не самое обычное дело.
— Ай, брось, какое там знание — одна жалкая строфа! Просто однажды понадобилось блеснуть интеллектом перед одной, м-м, любительницей античности, вот и нахватался по верхам всякого разного.
— Ну, по моему дилетантскому мнению, нахвататься разного от муз всяко лучше, чем от Венеры, — средней паршивости острота, но Дрейк усмехается так, будто шутка вышла вполне достойной.
— Полностью согласен, — и без перехода: — Что у тебя случилось? С девушкой поссорился?
Я знаю: если лаконично отвечу «нет», то других вопросов не последует. Пускай на первый взгляд Дрейк производит впечатление толстокожего эгоиста, однако чужие настроения он умеет чувствовать очень тонко. Когда даёт себе труд, конечно.
— Тётушка умерла. Вчера были похороны.
Вот так. Я это сказал, а значит принял.
— Мои соболезнования, — коллега тут же становится серьёзным. — Получается, ты теперь совсем один?
— Да, — и это невозможно больно. Никогда не думал, что умею испытывать настолько сильную душевную боль.
Дрейк молчит, но за его молчанием я слышу подлинное сопереживание. Как будто наша дружба — не каприз, полгода назад втемяшившийся Андрею Вертинскому. Как будто он не играет в неё с детской поглощённостью; как будто я, глупец, не подыгрываю изо всех сил; как будто однажды всё не закончится так же внезапно, как началось.
— Слушай, Тимыч… Может, злоупотребим после работы?
— Ты разве не за рулём? Да и в целом, начинать злоупотреблять с понедельника как-то нездорово.
— Исключительно по сорок капель, а машина переночует на стоянке.
Нельзя отказывать, когда тебе искренне хотят помочь.
— Ладно, на сорок капель согласен.

Я не люблю алкоголь. Никакой, от самодельной бражки до элитного виски. Мне не нравится привкус спирта, который не забить никакими добавками, но главная причина — это состояния опьянения само по себе. После смешной для взрослого мужчины дозы моё и без того излишне самостоятельное тело объявляет о своей полной независимости. Если же добавить к потере координации классическое «что у трезвого на уме — у пьяного на языке», то становится окончательно ясно отчего я предпочитаю трезвый образ жизни. Однако в глазах большинства регулярный отказ от спиртного без веских причин выглядит странно, поэтому коньяк стал вынужденным компромиссом между мною и социумом. Я с видом знатока весь вечер цежу один бокал, с одной стороны не отрываясь от коллектива, а с другой — сохраняя над собой контроль.
Вот почему когда в одну из пятниц Дрейк ни с того ни с сего предложил мне посидеть после работы за рюмочкой чего-нибудь высокоградусного, и я от растерянности согласился, то выбор предсказуемо пал на «Реми Мартин». В оправдание могу сказать, что в мыслях не имел, будто тот вечер в баре положит начало целой традиции. Впрочем, от меня ждут в основном компанию для разговора, а не участия в состязании «кто кого перепьёт», и за это я Дрейку благодарен. За это и за то, что не даёт мне окончательно замкнуться в собственном мирке.

К сожалению, этим вечером роль приятного собеседника для меня чересчур сложна. Мы просто сидим в по-понедельничному малолюдном полуподвале бара за нашим обычным столиком и молчим. Я даже не притворяюсь, будто пью, — просто перекатываю бокал в ладонях да время от времени вдыхаю спиртовые пары. Страшно не хочется после единственного глотка потерять контроль над речевыми центрами и начать нести всякую малоинтересную чушь. Например, о том, что я совсем не помню родителей, а вместе с ними — первые шесть лет своей жизни. Что смерть тётушки не принесла в моё привычное существование каких-то вещественных перемен, однако забрала с собой чувство не-одиночества в огромном, равнодушном мире. К чему я, до сих пор мнивший себя полностью самодостаточным, вдруг оказался совершенно не готов.
Мерно тикают старые механические часы на моём запястье; постепенно из насыщенного раствора скорби, эгоистичных жалоб и детских воспоминаний выкристаллизовывается единственно уместное сейчас слово: «Спасибо».
— Пожалуйста, — слегка наклоняет голову Дрейк, а я вдруг обращаю внимание, что уровень коньяка в его снифтере остался таким же неизменным, как и в моём. — По домам или гудим дальше?
— По домам. Всё-таки начало недели.
— Как закажешь, — Дрейк взмахивает рукой, подзывая официантку. — Девушка, будьте добры счёт.
— Раздельный, — уточняю я, поскольку привычка коллеги по-гусарски сорить деньгами уже ставила меня в неловкое положение.
Дрейк едва заметно морщится, но заговаривает о другом: — Тебя подвезти?
— Спасибо, не нужно. Я лучше своим ходом погуляю, подышу свежим воздухом.
— Дело твоё, — голос Дрейка звучит безразлично, но чутьё подсказывает мне: этот вариант ему не по душе.
— Спасибо, — в третий раз повторяю я, не зная, каким ещё словом можно выразить глубину затопившей душу благодарности за неравнодушие к проблемам чужого, в общем-то, человека. Дрейк награждает меня не поддающимся расшифровке взглядом, собирается что-то сказать, но тут нам приносят счёт за два нетронутых бокала «Хеннесси».

***

В ночь со вторника на среду мне снится сцена из мифа о Персее и Андромеде, как она могла бы быть снята для очередного голливудского блокбастера. Прекрасная дева в белоснежном пеплосе прикована золотыми цепями к скале у моря. Широко распахнутыми глазами всматривается она в неспокойную сине-зелёную поверхность и тоненько вскрикивает, когда волны вдруг закручиваются воронкой метрах в ста от берега. Из-под воды поднимаются три драконьи головы на гибких шеях, средняя издаёт утробный рёв, от которого содрогаются камни. Чудовище приближается к жертве — медленно, неотвратимо, — а та бьётся в цепях с такой силой отчаянья, что кажется ещё чуть-чуть и вбитые в скалу крюки не выдержат. Вот из моря показалась широкая грудь твари, закованная в чешуйчатую броню, вот торжествующе взметнулся в воздух гибкий хвост с острой пикой на конце — а дева уже сорвала голос и может только хрипеть. Монстр торжествующе взрыкивает, распахивая клыкастые пасти, и в этот драматический момент в него с ясного неба бьёт серебряная молния. Точнее, крылатый конь, к спине которого прильнул воин в сверкающем панцире. Высверк острой стали — и у чудища остаётся всего две головы. Вскипает горячий, но быстрый бой, победителем из которого, естественно, выходит нежданный защитник отданной в жертву девы. Обезображенный труп морского людоеда лежит на мелководье уродливой кучей, копыта Пегаса легко касаются земли, и получивший всего пару царапин воин красиво спрыгивает с конской спины. Снимает украшенный высоким гребнем шлем, встряхивает смоляными кудрями, белозубо улыбается спасённой, и тут я просыпаюсь.
Светящиеся цифры на будильнике говорят, что до звонка осталось всего десять минут. Засыпать вновь не имеет смысла, поэтому я со вздохом переворачиваюсь на спину — так мне лучше думается. То, что сон был не моим, очевидно: слишком ярко отпечатались в памяти мелкие детали. Я даже могу с достаточной уверенностью предположить, кому он принадлежал в действительности: размытые черты лица девы, Персей, похожий на Дрейка, как брат-близнец, — сцена определённо снилась Ольге. Пускай наяву наш аналитик со всеми ведёт себя одинаково и исключительно по-деловому, но уже в третьем разделённом с нею сне я вижу синеглазого брюнета с римским профилем. Не понимаю причин, мешающих этим двоим договориться: оба умны, обоих можно смело приводить как пример подлинной мужской и женской красоты, оба профессионалы в сфере IT. Даже некоторая разнополярность характеров способна стать надёжным объединяющим фактором: наподобие того, как притягиваются положительные и отрицательные электрические заряды. Тут я осознаю, что скатился к рассуждениям в стиле старой сводни, и возвращаю мысли в пристойное русло.
Не могу сказать, с какого возраста мне стали сниться чужие сны, и уж тем более, каким событием эта способность была включена. Сначала я вообще не понимал, почему иногда просыпаюсь с тревожной тяжестью на сердце, в подробностях помня сновидение от начала до конца. Озарение снизошло на меня где-то в старших классах вместе с интуитивным знанием настоящего хозяина грёзы. Позже я из праздного любопытства пытался искать общие черты снов, принадлежащих одному и тому же человеку, проводить анализ видений, опираясь на Фрейда, Юнга и иже с ними, но скоро осознал некрасивость таких попыток. Пускай я не заказываю увидеть чей-то сон, однако копаться в чужой душе меня тоже никто не просит. Так что обычно я стараюсь игнорировать приходящую таким странным способом информацию, если только она не носит совсем уж однозначный характер. Как влюблённость Ольги, например.
Конечно, любой разумный человек списал бы мою способность на чересчур богатое воображение, но я, видимо, к таковым не отношусь. Иначе не обнаружил бы, что не-мои сны имеют свойство тем или иным образом отражаться в событиях реальной жизни.

***

Васино предсказание о мести шефа за историю с понедельничным дедлайном сбывается в точности. Жутко недовольный Дрейк без трёх минут одиннадцать уходит на мониторинг, и только в половину второго я пересекаюсь с ним, голодным и злым, почти у самой двери в комнату отдыха.
— Совсем грустно? — с сочувствием спрашиваю я. Выражение на лице Дрейка становится ещё более желчным.
— Два с половиной часа переливания из пустого в порожнее. И знаешь с каким выводом? Надо собраться ещё раз!
— После праздников хотя бы?
— Три раза «ха». Через неделю, двадцать восьмого декабря. Если не тридцатого — об этом объявят дополнительно. Тимыч, почему люди идиоты?
— Ну, спросил. Над этим вопросом тысячелетиями бьются лучшие умы человечества, а ты от меня хочешь ответ услышать. Я могу только посоветовать тебе помнить о конечности всего сансарного и морально готовиться провести вечер тридцатого декабря в почётной компании.
Дрейк кривится с преувеличенным отвращением и жестом благородно приглашает меня первым войти в комнату отдыха.

До конца перерыва осталось всего ничего, поэтому обнаружить внутри Ольгу, которая обычно заканчивает обед раньше всех, как минимум необычно. Ещё необычнее причина этого: оживлённая дискуссия между нею и новичком из отдела веб-программирования, грозящая вот-вот перейти в горячий спор.
— Значит, двоичное дерево поиска вас не устраивает низкой производительностью? — юноша гнёт брови и, виртуально, пальцы. Никак не могу вспомнить его имя.
— В очередной раз повторяю: не всегда устраивает, — судя по артикуляции, Ольгу тоже терзает вопрос «Почему люди идиоты?». — Иногда выгоднее использовать элементарный массив, а не сажать лес «деревьев». No silver bullet.
— Вот именно, — Дрейк бесцеремонно вклинивается в разговор. — Вы ведь читали статью старины Брукса, молодой человек? Простите, запамятовал, как вас зовут.
— Читал, — тут же ощетинивается новичок. — Я Виталий.
— Тогда не позорьте профессию, Виталий, — с обманчивой доброжелательностью советует Дрейк и показательно отворачивается от собеседника. — Оль, ты пообедала? Мне шеф дал срочное указание найти последний протокол по оценке для «БухУчёта», а я вообще не помню, делали ли мы эту штуку.
Нет и тени сомнения, что он выдумывает на ходу.
— Делали, конечно, — Ольга не пренебрегает шансом достойно выйти бесплодной полемики. — Тебе в электронном виде или в бумажном?
— В электронном, надо будет его заказчикам переслать. Вы же извините нас, Виталий? Тем более что перерыв закончился.
— Извиню, — цедит юноша. По лицу видно как ему хочется сказать что-нибудь едко-остроумное, но увы — ничего достойного в голову не приходит.

Когда суть обеденного спора пересказывают Васе, то в ответ он со значением поправляет очки и нравоучительно замечает: — Не помнишь ты, Ольга, народную мудрость, а зря. «Дурака учить — только портить», причём преимущественно нервы самому себе.
— Кто же знал заранее, что он дурак? — вздыхает аналитик.
— Надо было тебе идти вместо меня, когда звали свежие кадры собеседовать, — Дрейк умудряется одновременно жевать бутерброд и внятно разговаривать. — Тогда бы ты была в курсе, что за подарочек эйчары подкинули веб-отделу.
— Как его вообще к нам в контору взяли, с такими-то знаниями?
— Блат, — коротко и ёмко отвечает Вася. — Это юное дарование приходится генеральному какой-то дальней роднёй, поэтому всем заинтересованным лицам было сказано закрыть глаза на его, гм, профессионализм.
Судя по скользнувшей по лицу Ольги презрительной гримасе отличницы, привыкшей добиваться всего исключительно собственным трудом, Виталий теперь не услышит от неё ничего, кроме формального «Здравствуйте».

***

В эту пятницу традицию коньячных посиделок с Дрейком нарушает распоряжение гендиректора о предновогоднем корпоративе. Лично от себя шеф настойчиво рекомендует прийти всем без исключения, поэтому утром я, вспомнив наставление тётушки о приличном виде на официальных мероприятиях, достаю из платяного шкафа пропахший нафталином пиджак. Стоило бы озаботиться заранее, дабы не благоухать на весь офис, но остаётся надежда, что за то время, которое мне требуется для завтрака и сборов, запах успеет частично выветриться.

Разыгравшаяся метель снова вынуждает меня добираться до работы в часпиковой маршрутке. Всю дорогу я пытаюсь отвлечься от душной тесноты буквальным толкованием корпоративного духа как мелкого божка в пантеоне современных деловых людей. Сотни лет назад расположения покровителей такого ранга добивались жертвованием растений и животных, сейчас же, в нашем гуманном обществе, их приходится ублажать тратами личного времени впустую. Параллель выходит настолько занимательной, что я весь день подгоняю под неё обычные офисные события, и некоторые из них с такой позиции приобретают едва ли не богоборческий характер.
Так, после обеда у Васи звонит мобильник, и он, хмурясь, выходит разговаривать в коридор. Возвращается он быстро, мрачный как ненастное небо за окном, и камнем роняет вопрос: — Кто знает, куда шефа черти унесли?
— Он не у себя разве? — удивляется Ольга. — Я к нему всего пять минут назад документы на подпись носила.
— Не у себя, — Вася открывает гардеробный шкаф. — Кабинет заперт.
— Значит, начальство на совещании, — Дрейк с интересом наблюдает за облачающимся в пуховик Щёлоком. — Ты сам-то далеко?
— Домой. Жена позвонила: их со старшей дочкой срочно забирают в больницу, а младшую не на кого оставить.
— Фигасе новости! Что случилось?
— Какой-то особо злобный вирус. Началось утром с небольшой лихорадки, закончилось температурой под сорок. Всё, я ушёл. Если шеф будет спрашивать…
— …то ты где-то здесь, минуту назад вышел, — не даёт ему договорить Дрейк. — Ресторанное алиби мы тебе тоже попробуем обеспечить.
— Спасибо, — Вася немного светлеет лицом. — Тогда до понедельника.
Мы вразнобой отвечаем на его прощание, Ольга негромко добавляет пожелание выздоровления. Мысленно я присоединяюсь к её словам, но сказать вслух, как всегда, не успеваю.

С поддержанием иллюзии присутствия на работе полного состава нашего коллектива проблем не возникает. Большей частью потому, что до конца дня от шефа ни слуху ни духу, а потом мы оперативно сматываем удочки.
До ресторана, который на этот вечер арендован целиком, все желающие могут добраться на специально нанятом автобусе.
— Вот она, забота белого человека об офисных неграх, — комментирует Дрейк, галантно помогая Ольге подняться в салон. — Как в лучших домах Кремниевой долины.
Мы пришли в числе первых, но поскольку транспорт городской, то немногочисленные сидячие места уже заняты. Конечно, постоять четверть часа далеко не проблема, вот только ближайшее к нам одиночное кресло занято Виталием, при виде которого Дрейк некстати вспоминает о своей ипостаси благородного рыцаря.
— Здравствуйте, молодой человек. Будьте любезны, уступите даме место.
— Андрей! — полушёпотом, но очень сердито возмущается Ольга. Впрочем, с нулевым результатом.
Я жду, что новичок станет пререкаться, однако напрасно недооцениваю записанные в коллективное бессознательное правила этикета. Виталий нехотя встаёт и буркает: — Садитесь, пожалуйста.
— Спасибо, — Ольга неловко присаживается на краешек; я уверен, мысленно она костерит благородный порыв Дрейка на чём свет стоит. Тот же, уверенный в правильности своего поступка, ненавязчиво оттесняет обиженного Виталия в автобусную глубину, давая мне возможность удобнее встать рядом. Так мы и едем: напряжённо-прямая Ольга и её стража в лице нас с Дрейком, надёжно отгораживающая августейшую особу от прочего пассажирского люда.

Заказанный ресторан считается заведением премиум-класса, поэтому я пессимистично готовлюсь к пафосу и невербальному высокомерию персонала по отношению к простым смертным. Мрачное предположение оказывается ошибочным, что становится понятным уже в холле, стилизованном под прихожую классического английского особняка. Встречающая нашу автобусную компанию хостес профессионально любезна, а пожилой гардеробщик словно вышел из романа Диккенса. Когда же мы проходим сквозь гостеприимно распахнутые двери в ресторанный зал, то необходимость провести вечер за воздаянием почестей корпоративному духу окончательно перестаёт меня тяготить. Такова сила дизайнерского искусства, создавшая в немалых размеров помещении камерную атмосферу лондонского клуба образца позапрошлого века. Дальний от входа угол украшает большой камин, и играющие в нём языки живого пламени ненавязчиво соблазняют занять место поближе к огню. Поскольку Дрейк от самого гардероба занят отшучиванием на тихие, но очень жёсткие претензии Ольги по поводу его привычки без спроса решать за других, то выбор столика для нашей скромной компании я самовольно беру на себя. Хотя не похоже, чтобы коллеги были против — по крайне мере, они без возражений следуют за мной.
Терпеливость Дрейка заканчивается, когда мы добираемся до цели.
— Оль, хватит. Мужчина, особенно если он молодой и здоровый лоб, обязан уступить женщине место в общественном транспорте. Так меня воспитывали, и, уж извини, менять свои взгляды в угоду чьим-то феминистским заскокам я не собираюсь.
Ольга сжимает губы в нитку и с глубоко оскорблённым видом усаживается на стул, который я вежливо для неё отодвигаю. Дрейку же полагает проблему высосанной из пальца и, кроме того, кого-то замечает в холле.
— Ага! — он азартно прищуривается, рассеянно бросает: — Ребят, я отойду ненадолго — хочу поздороваться с одним товарищем, — и пружинистой охотничьей походкой выходит из зала.
— Любопытно, кем же может быть этот товарищ? — подчёркнуто вскользь интересуется Ольга у окружающего пространства. Отвечаю ей я, поскольку успел разглядеть в дверном проёме сухопарого человека с залысинами и редкой бородкой.
— Думаю, Фёдором Михайловичем.
На самом деле заместителя главного бухгалтера зовут по-другому, но прозвище, полученное из-за портретного сходства с великим русским классиком, давно и прочно заменило настоящее имя.
— И какое у Андрея может быть к нему дело?
— Думаю, трикстерское. Очень уж громко Фёдор Михайлович вчера ораторствовал в курилке. «Принудиловка», «лицемероприятие», «мы уже четверть века не при совке живём» — ну, ты поняла. После таких речей попасться Андрею на корпоративе — значит помахать у быка перед носом красной тряпкой.
— Да уж, он никогда не откажет себе в удовольствии поглумиться над другими, — ядовито замечает Ольга. Я догадываюсь о подоплёке злых слов, и, хотя моё дело сторона, пытаюсь объяснить.
— Оль, это и вправду вопрос воспитания. Он не старался как-то тебя принизить, наоборот, хотел сделать приятное. А Виталию просто не повезло оказаться к нам ближе всех.
Фырканье аналитика можно смело помещать в Палату мер и весов как эталон невербального выражения сарказма. Понятно, развивать тему дальше не имеет смысла. Надеюсь лишь, что мне удалось заронить в Ольгину душу зёрнышко примирения.

Тем временем в ресторан прибывает руководство компании, и начинается официальная часть корпоратива. Одна из стен залы занята рядом высоких, элегантно задрапированных окон, перед которыми расположен невысокий помост с одиноким микрофоном на стойке. На эту сцену под вежливые аплодисменты поднимается гендиректор, прочувствованно благодарит присутствующих за хороший труд в году уходящем, поздравляет с годом наступающим и призывает хорошо отдохнуть этим вечером. Краткость речи вызывает более искреннюю реакцию слушателей, тем более что пока она звучала, на столах появилась еда посущественнее хлеба и овощной нарезки.
Дрейк материализуется за нашим столиком примерно в то же время, что и горшочки с солянкой. Вид у него, как у стрескавшего кринку сливок кота, и я преисполняюсь сочувствием к Фёдору Михайловичу. Вот уж кому сейчас любой разносол с трудом в горло полезет.
Ольга делает заключение, аналогичное моему.
— Поздоровался? — едко интересуется она.
— Поздоровался, — отмахивается Дрейк, оставляя подтекст без внимания. — Уважаемый, — это уже официанту, принёсшему горячее, — будьте добры ещё одну порцию. Нас за столиком четверо, просто товарищ вышел.
— Конспирация? — уточняю я, когда мы остаёмся без чужих ушей.
— Она самая, — Дрейк аккуратно снимает с горшочка «крышку» из теста. — И чтобы не вызывать подозрений, предлагаю по-братски делить Васину часть на всех.
— Я пас, — тут же отказывается Ольга.
— Хорошо, — легко соглашается коллега. — Тимыч, но на тебя я рассчитываю.
— Рассчитывай, — киваю я. А Ольга почему-то обижается ещё сильнее.

Пока гости воздают должное солянке, на помосте организовывают выступление струнного трио. В составе только девушки: блондинка альт, брюнетка скрипка и огненно-рыжая виолончель. Все трое прекрасно музицируют и на редкость миловидны в своих чёрных концертных платьях. Однако виолончелистка хороша особенно, и именно на ней Дрейк останавливает задумчивый взгляд искушённого ценителя женской красоты. Нет даже тени сомнения, какой цели служит букет, о возможности заказа которого он вполголоса осведомляется у делающего перемену блюд официанта.
Это несправедливо по отношению к совсем потерявшей аппетит Ольге, но мне интересно наблюдать за разворачивающимся ритуалом ухаживания. Начинается всё с цветочной корзины, которую «наш» официант приносит к сцене во время короткого перерыва между композициями. На вполне естественный вопрос девушек он даёт координаты дарителя, и в нашу сторону тут же устремляются три горящих любопытством взгляда. Дрейк салютует музыкантшам бокалом просекко, обаятельно улыбается, вызывая ответные улыбки, трепет ресниц и прочие милые женские реакции. Я уверен: даже если в реальности дело не зайдёт дальше невербальных знаков, в понедельник отдельные офисные личности будут всё это обсуждать так, словно собственноручно держали свечку.
— Репутация — наше всё? — тихо интересуюсь у Дрейка.
— Ну так, — усмехается он в ответ краешком губ. — Пускай завидуют.
Ольга прекрасно нас слышит, но подчёркнуто молчит. Бледный цвет лица и заострившиеся скулы придают её красоте аристократическую утончённость, до которой далеко даже виолончелистке. Я вновь невольно задаю себе вопрос: почему этого не видит Дрейк? Неужели не хочет видеть?
Между тем гости подкрепили силы после тяжёлого трудового дня, и в зале начинается броуновское движение. Живую музыку сменяет запись, создающая ненавязчивый фон для разговоров, девичье трио собирается уходить с помоста на перерыв.
— Разомнусь слегка, — встаёт из-за стола Дрейк. — Не теряйтесь.
— Это ты не теряйся, — возвращаю пожелание. — Впереди ещё десерт.
Коллега хмыкает, проассоциировав последнее слово в своём ключе, и уходит. Ольга же как по команде откладывает в сторону вилку и нож, которыми до сих пор методично кромсала давным-давно остывшую отбивную.
— Тим, — под небрежной интонацией звенят до предела натянутые струны, — у тебя найдётся сигарета?
Мне вдруг становится стыдно. За свой праздный интерес к чужому гендерному спектаклю, за равнодушную слепоту Дрейка, за то, как мало мы даём себе труда прислушиваться к другим людям.
— Предлагаешь совершить никотиновый променад? — надеюсь, моя беззаботность выглядит естественнее Ольгиного безразличия. — Найдётся, конечно. Идём?
Вот так, чтобы у неё не было возможности увильнуть от компании.
— Да, — аналитик соглашается без желания, я прекрасно её понимаю, но одиночество — штука не всегда полезная.

Место для курения больше похоже на зимний сад с окнами в французском стиле. Вентиляция здесь выше всяких похвал, отчего Ольга зябко поводит плечами. Кончики пальцев у неё ледяные, что я успеваю уловить за то фантомное прикосновение, которое случается, когда делюсь с ней сигаретами и зажигалкой.
— Накинешь мой пиджак?
Отрицательно качает головой. Нет так нет.
— Тим, — Серую струйку дыма подхватывает воздушное течение и уносит к скрытой от глаз вытяжке. — Откуда ты знаешь, кто такой трикстер?
— Люблю читать всякое. Не по профессии. А разве это сакральная информация?
— Да нет, просто странно… неожиданно. Но определение верное: трикстер, игрок, паяц.
— Герой, — подхватываю я. — В мифологическом смысле, как у Кэмпбелла.
— Ты читал?
— «Тысячеликого героя»? Читал, конечно. И, если разговор зашёл за мифологов, кое-что из Элиаде тоже.
Шалость удаётся: Ольга смотрит на меня с недоверчивым удивлением. Похоже, она несколько отвлеклась от холода, курения и душевных переживаний. Отличное начало.
— Тим, можно нескромный вопрос?
— Можно.
— Зачем тебе это?
— Интересно. Мы ведь не просто так крутим колесо сансары, у всего должен быть смысл.
— Неужели просветление?
Ольга подначивает, но отвечаю я всерьёз: — Хотя бы шаг в эту сторону, чтобы следующим перерождениям было проще.
— А с этим рождением что не так?
— Лень, — улыбаюсь я. — Банальная человеческая лень.
Ольга фыркает — больше по привычке, чем с осуждением, — потом вздыхает и признаётся: — Совсем как я. Пять лет практикую хатху и до сих пор даже на вегетарианство толком не перешла. Позорище.
— Не «позорище», а непричинение вреда, — наставительно поправляю я. — Ахимса по отношению к себе самой.
— Это же мухлёж! — несерьёзно возмущается аналитик. Я лишь руками развожу: не мы такие, эон такой. Кали-юга.
— Да уж, — соглашается Ольга, к её щекам возвращается здоровый румянец. Жалко будет, если он исчезнет после возвращения в общий зал.
— Ты знаешь, — эх, зря я лезу в траншеекопатель, в конце концов мы ведь просто коллеги, — мне кажется, что если сейчас уйти, то ни у корпоративного духа, ни у шефа претензий не возникнет. Может, погуляем?
Предложение на доли секунды повисает в воздухе. Я практически вижу наяву, как в раздумьи замедляет вращение веретено Пряхи.
— Почему бы и да?

Предновогодний заснеженный город сам по себе сказка. А идти сквозь его разноцветную иллюминацию и разговаривать, отключив внутренний фильтр на словечки вроде «эгрегор», «архетип» или «дхарма», — сказочно вдвойне. Это то самое, что мне так нравится в пятничных посиделках с Дрейком: он спокойно воспринимает выдаваемые мной мудрёные термины или теории и при этом выглядит скорее заинтересованным, чем умирающим от скуки. Однако я всё равно стараюсь поменьше злоупотреблять его добротой слушателя.
— Ладно, а кем бы ты был? В мифе, в легенде?
— Книжником. Эпизодическим персонажем, чья единственная сюжетная функция — дать герою умный совет.
— А я была бы амазонкой, — Ольга мечтательно поднимает глаза к затянутому низкими тучами небу. — Лилит, Фанта-Гиро, Надеждой Дуровой и Пеппи Длинныйчулок.
— Всеми сразу?
— Ага. Од-но-вре-мен-но, — последнее слово она произносит по-детски важным тоном и сразу же смешливо морщит нос, показывая, насколько это не всерьёз.
Я не возражаю, пускай через призму подсмотренных сновидений вижу её другой: прекрасной принцессой в неприступной башне из феминистских принципов. Вот только благородный рыцарь, призванный освободить полагающую себя свободной узницу, сейчас плутает непонятно где и с кем.
— Молодые люди, купите пирожки! Последние остались.
Мы вышли на площадь перед кукольным театром, а окликает нас пожилая женщина, торгующая выпечкой в деревянном киоске-избушке.
— И много осталось? — интересуюсь я.
— Четыре. Два с картошкой, два с капустой.
Вообще ни о чём. Я переглядываюсь с Ольгой.
— А чай к пирожкам найдётся? — уточняет она у продавца.
— Конечно найдётся! Чёрный, зелёный?
— Зелёный, без сахара.
— Два зелёных без сахара и пирожки, — я протягиваю пятисотрублёвую банкноту. — У вас же будет сдача?
— Будет, касатик, будет. Как не быть, — бабулька споро отсчитывает мне сумму, пока в микроволновке подогреваются пирожки и закипает электрический чайник. — Вот, молодёжь, держите.
Мы забираем приятно горячие еду и питьё.
— Сколько я тебе должна? — мелкий долг заметно тяготит Ольгину независимость. Я прикидываю в уме и называю округлённое в минус число. Быстро добавляю: — Отдашь в понедельник, не хочу снова за бумажником лезть.
— Договорились, — успокаивается коллега. Надкусывает пирожок: — М-м, вкуснятина!
Ну ещё бы. По-моему в ресторане она съела от силы пару ложек солянки, на чём аппетит закончился. Имеет смысл придержать свою порцию печёного, поэтому я просто прихлёбываю чай. Такая предусмотрительность оказывается не напрасной.
— Хорошо, но мало, — с грустинкой вздыхает Ольга, дожевав последний кусочек.
— Будешь ещё?
— Твои? Нет, так нечестно выйдет. И вообще, есть мучное на ночь — вредно.
— В том, чтобы ходить голодной тоже полезного мало. Держи хотя бы один, — я всучиваю ей тот пирожок, который кажется мне больше. — Попросим ещё чая?
— Если там открыто, — капитулирует Ольга.
На окошке киоска висит табличка «Закрыто», но продавец пока внутри. Я стучу, вежливо спрашиваю о добавке и, как ни странно, получаю просимое бесплатно: касса уже опечатана.
— Новогодние чудеса начались, — с железобетонной уверенностью констатирует Ольга и звонко чихает. В ответ часы на центральной башенке театра начинают отбивать девять вечера.
— Однако, — я только сейчас соображаю о времени. — Похоже, нам пора закругляться.
— Похоже, — моя спутница слегка огорчена, но решительно машет куда-то через площадь. — Если ничего не путаю, то автобусы в той стороне.
— Сейчас проверим.
Дух Нового года продолжает нам помогать: стоит подойти к остановке, как вдалеке показывается нужная Ольге маршрутка.
— Ну что, тогда пока?
— Пока, — коллега немного мнётся и вдруг снимает с правой руки перчатку. Протягивает мне изящную кисть. — Тим, спасибо.
— Пожалуйста, — торжественно скрепляю рукопожатие. — Обращайся.
Ольга светло улыбается, кивает, и мы размыкаем руки. Я слежу, как она садится в полупустую «газель», и только когда маршрутка отходит от остановки, начинаю соображать, на чём и откуда надо уезжать мне самому.

***

Утром всё случившееся кажется очередным не-моим сном. Ярким, выпуклым, но абсолютно нереальным. Зимний вечер, красивая и умная собеседница, разговоры на темы, категорически неинтересные большей части обывателей, — такого просто не могло случиться со мной наяву.
Вспоминаю, что примерно так же рассуждал после второй барной пятницы в компании Дрейка. Тогда я опрометчиво хлебнул лишку, и Остапа понесло в философические дебри. Закономерным итогом стало бы присвоение посиделке статуса «последняя» — кому интересно сочетать хороший коньяк со всяким заумным бредом? — но каким-то чудесным образом этого не произошло. Меня выслушали тогда и слушают до сих пор, чему я никак не перестаю удивляться.
«Всё-таки когда рядом есть кто-то на одной волне с тобой, жить намного приятнее»? — сделав данный мудрый вывод, я наконец выбираюсь из-под одеяла и принимаюсь за утреннюю рутину.

Звонок в дверь застаёт меня на кухне в ответственный момент перекладывания овсяной каши из кастрюли в тарелку. Я дёргаюсь и благополучно переворачиваю посуду на пол. Ну, спасибо, что не на себя.
Иду открывать дверь, попутно размышляя, чем теперь завтракать — порция хлопьев была последней, из съестного остались только кетчуп, пельмени и черствеющие остатки пятидневной буханки. Воленс-ноленс придётся выходить на улицу, где слепящее солнце и безукоризненная синева неба однозначно говорят о приличном морозе. Бр-р-р.
Ранним гостем оказывается соседка с верхнего этажа, тётя Шура. Мои родители получили эту квартиру незадолго до гибели, так что ребёнком я толком здесь и не жил. Настоящее знакомство с соседями случилось уже в сознательном возрасте, после переезда восемь лет назад. Сначала мы с тётей Шурой обменивались приветствиями, потом я несколько раз помог ей поднять на этаж сумки с продуктами, потом она угостила меня самодельным яблочным пирогом, и в итоге я сделался в её глазах кем-то вроде очень дальнего родственника.
— Здравствуй, Тимош. Не разбудила?
— Здравствуйте, тёть Шур. Нет, не разбудили: время-то десять почти. У вас что-то случилось?
— Да опять розетка, зараза. Я к ней только вилку поднесла, а она как шарахнет!
— Вы про ту, в которую телевизор включаете?
— Про неё, падлюку.
— Тёть Шур, я же вам объяснял: не надо его каждый раз от сети отключать.
— Так огонёк ведь светится!
Непробиваемый аргумент. Огонёк светится, электричество расходуется, а пенсии еле-еле на хлеб хватает.
— Тимош, может, посмотришь, что с ней? Я-то Лёвке позвонила, но он занятой какой-то.
Лёвка — единственный сын тёти Шуры — в самом деле чрезвычайно занятый человек. Лично я о нём часто слышу, но в живую ещё ни разу не видел.
— Посмотрю, инструмент только возьму.

Я начинаю с элементарной техники безопасности: выкручиваю пробки, щёлкаю выключателем в прихожей — лампочка не горит. Благополучно снимаю тёмно-жёлтую от времени рамку розетки. Отверстия для штифтов вилки слегка оплавлены; хорошо бы заменить это наследие хрущёвских времён, а ещё лучше — поменять проводку целиком. Только кому этим заниматься? Не тёте Шуре ведь. На этой мысли я аккуратно касаюсь отвёрткой винта, и тут что-то идёт не так. Не успеваю понять, что происходит, не успеваю даже инстинктивно испугаться, просто перестаю существовать.

@темы: by me, original, work in process, Бабочка и Орфей