~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: «Бабочка и Орфей».
Часть: «Бабочка».
Категория части: преслеш.
Жанр части: повседневность, мистика, romance.
Рейтинг главы: PG-13.
Предупреждения к части: POV, обмен телами, gender switch.
Аннотация к части: история жизни и смерти Бабочки, рассказанная Тимом Сорокиным.

I (Тим)

I am falling, I am fading, I am drowning
Help me to breathe
I am hurting, I have lost it all
I am losing
Help me to breathe

«Duvet» Serial Experiments Lain



Контуры у могилы ровные, параллельно-перпендикулярные, как из-под линейки. Потому что земля мёрзлая, или в эту похоронную контору на работу принимают исключительно педантов? У гроба вот тоже торжественный и чопорный вид, а лежащая в нём тётушка — вылитая английская леди викторианской эпохи. Ирония смерти для потомственной крестьянки, пол с лишним века проработавшей на земле.
Кажется, я не о том думаю. Но о чём вообще положено думать на похоронах? Третий раз на них присутствую, а ответа так до сих пор и не нашёл. Похороны родителей память шестилетнего ребёнка милосердно не сохранила; провожая же в последний путь дядюшку, я больше всего жалел о том, что никак нельзя спросить у него: каково там, на той стороне? По глупости брякнул что-то похожее вслух и получил от убитой горем тётушки заслуженную оплеуху вместе с сердитым внушением о неподобающем для порядочного шестнадцатилетнего человека поведении. Сейчас же нет никого, кто мог бы наставить бестолкового меня на путь истинный, но хорошего в этом, прямо скажу, мало.
— Пора прощаться, — тётя Зина, соседка и заклятая тётушкина подруга легко трогает меня за локоть. — Иди, Тима.
Я иду.
На лице покойницы умиротворение, я бы даже сказал, глубокое удовлетворение от добросовестно выполненной трудной работы. Чтож она имеет право на это чувство: не помню и дня, который тётушка провела бы в праздности. После восьмидесяти с гаком лет на редкость энергичной жизни смерть покажется заслуженным отдыхом, а не наказанием за первородный грех прародителей человечества.
— Спокойной ночи, тётушка, — наклоняюсь над гробом, но так и не решаюсь коснуться губами воскового лба. — Или наоборот, с пробуждением.
Отхожу, уступая очередь прощания. Нас, провожающих, не больше десятка: подруги, соседи, из родных только я. Гражданская панихида, погребение, скромные поминки в кафе — sic transit gloria mundi.
— Три горсти, Тима.
Да, тётя Зина, я помню. Тот же ритуал, что на похоронах дядюшки пятнадцать лет назад. Серые, смёрзшиеся комья; их глухой стук по закрытой крышке гроба отчего-то воскрешает в памяти детские страшилки о похороненных заживо. В странном душевном оцепенении смотрю, как остальные прощающиеся один за одним копируют мои движения. Матрица, виртуальная реальность с запрограммированными персонажами.
Подходит черёд копателей, профессионалов скорбного труда. Они споро забрасывают могилу землёй, насыпают поверх аккуратный холмик, симметрично расставляют венки. Теперь всем можно расходиться: обычаи соблюдены, и польза их несомненна для коллективного бессознательного. Тёмное низкое небо закрывает печальный лик густой вуалью обещанного синоптиками снегопада.

Понедельник — день тяжёлый и без похорон в воскресенье. Но деваться мне некуда: надо за шкирку поднимать себя с дивана, вести под душ и на кухню, а потом утрамбовывать вялой селёдкой в бочонок утренней маршрутки. Полчаса я еду буквально на одной ноге, не придерживаясь за поручни, пока наконец-то не вываливаюсь на нужной остановке. С наслаждением вдыхаю стылый воздух рассветного декабрьского мегаполиса, в очередной раз клятвенно обещая себе перебороть лень и пойти учиться на права. Потом бросаю взгляд на часы: ох ты ж! Стоит пошевеливаться, если я не хочу навлечь барский гнев на свою рассеянную голову. Пускай контора у нас без электронной проходной, но камеры на входе присутствуют, а у шефа — нюх на опоздавших.
Я чудом успеваю до критических «08:55». Коллеги уже давно на месте, более того, из угла Дрейка раздаётся автоматная дробь ударов по клавиатуре.
— Доброе утро.
— Здравствуй, — формально отзывается что-то сосредоточенно ищущая в столе Ольга, а Вася Щёлок брюзгливо замечает: — Утро добрым не бывает, Сорокин. Поздно ты сегодня. Заспался?
— Автобус долго ждал, — отчитываюсь я под традиционное рукопожатие.
— Тимыч, привет, — Дрейк на миг ломает стройный ритм клавишного стука, чтобы махнуть мне рукой.
— Привет, — не хочу отвлекать его попусту и мимикой интересуюсь у Васи о причине такого нетипичного трудоголизма.
— Дедлайн! Как много в этом звуке для сердца программистского слилось! — выспренно поясняет Щёлок. — Впрочем, говоря между нами, кое-кто легко мог бы сделать всё в пятницу. Или хотя бы не заливать шефу про сроки.
— Василий, вы зануда, — дедлайн дедлайном, но Дрейк всё слышит и в обиду себя не даёт.
— А вы, Андрюша, распиздяй, — ласково припечатывает Вася. Это нелицеприятное определение адресат уже пропускает мимо ушей — значит, он действительно крайне занят.
Пока я снимаю верхнюю одежду и включаю свой компьютер, на табло электронных часов высвечивается «09:00». А минуту спустя дверь в нашу комнату шумно распахивается.
— Здравствуйте, — шеф обводит нас нехорошим взглядом. У него утро явно не доброе. — Вертинский! Зайди.
Дверь снова шаркает об косяк.
— И к чему так суетиться, когда можно было дождаться оперативки? — риторически вопрошает Дрейк, клацая мышкой в последний раз: — Ладно, если не вернусь, то считайте меня погибшим безвинно.
Стоит коллеге выйти, как Ольга подходит к его столу и заглядывает в монитор.
— All tests completed successfully, — резюмирует она. — Бедный шеф.
— Бедный Андрюша, — не соглашается Вася. — Могу поспорить, что в обмен на истраченные этим утром нервные клетки шеф заставит его присутствовать на мониторинге в среду. А данное мероприятие, как всё мы в курсе, обычно начинается в одиннадцать и заканчивается аккурат вместе с нашим обеденным перерывом.
Ольга качает головой, однако не спорит: предсказания Щёлока имеют тенденцию сбываться.

По какому-то из законов офисной природы в конце года творческая работа идёт на убыль, скучная же, наоборот, на прибыль. Обычно всякого рода отчётами, руководствами и прочими презентациями занимается Ольга — аналитик и тестировщик нашей команды, но если она не справляется, то возню с бумажками частично возлагают на меня. Дедовщина и в IT-конторе дедовщина: кто устроился последним, тот получает самые нудные задания. На моём предыдущем месте работы было точно так же, поэтому ситуацию я воспринимаю с философским пониманием. Однако сегодня необходимо любой ценой закончить очередной многостраничный документ, а я уже два часа тупо смотрю в монитор, не в силах разродиться хоть парой строчек. Пора подстегнуть нервную систему глюкозно-кофеиновой дозой, иначе сидеть мне в офисе до позднего вечера.
В комнате отдыха мне находится компания в лице священнодействующего у кофе-машины Дрейка. Удачно получилось: присутствие знакомого человека убережёт мою голову от холодной трясины безрадостных размышлений.
— Дай-ка я за тобой поухаживаю, Тимыч, — предлагает коллега, закончив со своим убойным «ристретто». — А то на тебе с самого утра лица нет.
Без спора отдаю ему кружку и ухожу к подоконнику, на своё любимое место. Отсюда можно на выбор наслаждаться грязно-зимним урбанистическим пейзажем с высоты шестнадцатого этажа или наблюдать за Дрейком: как он наливает четверть кружки молока, подогревает его в микроволновке, выставляет на табло кофейного аппарата среднюю крепость и максимальный объём. В точности как готовлю я сам, и наблюдательность коллеги к таким мелочам неожиданна, но приятна.
От кофе мысли плавно перетекают к баристе. Если бы кто-то взялся придумывать про Дрейка историю, то получилась бы захватывающая легенда из времён расцвета Римской империи, полная приключений и романтических связей. Матушка его, несомненно, происходила бы из рода патрициев-энеадов, но по легкомыслию согрешила с северным варваром. Ребёнок унаследовал все фамильные черты по материнской линии, вплоть до горбинки на носу, однако от отца ему достался вызывающе-синий цвет глаз — и адюльтер был раскрыт. В лучших традициях приключенческого жанра, бастарда отправили подальше от столицы под опеку к суровому наставнику, который воспитал из незаконнорожденного мальчишки славного воина, способного мечом завоевать себе всё, чего оказался лишён по законам наследования. Естественно, такого героя любили женщины, а более всех богиня Тихе, однако выбрал ли он из них единственную, остепенился ли и какой нашёл себе конец — зависит исключительно от воображения рассказчика. Я, например, никогда не поверю ни в проснувшуюся в Дрейке моногамию, ни в то, что человек с таким складом характера может мирно скончаться в своей постели, окружённый детьми и внуками. Скорее уж он погибнет в неравном бою и единодушным решением языческих богов будет вознесён на небо. Куда-то между созвездиями Геркулеса и Северной Короны.
— О чём задумался? Вот, держи свой кофе с печеньками.
— Спасибо, — я сосредотачиваюсь на моменте передачи кружки из рук в руки. Координация движений у меня сейчас хромает на обе ноги, поэтому опрокинуть на себя горячее сложности не составит. — Задумался, как всегда, о всякой ерунде.
Дрейк вопросительно приподнимает брови, ожидая продолжения. По какой-то своей причине обычно он находит мои выдумки интересными.
— Примерял на тебя образ античного героя, — сознаюсь я.
— Неординарно, — хмыкает коллега. — В духе «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, многих людей города посетил и обычаи видел»?
— Да, что-то в этом роде, только без рифмы: до старика Гомера мне как до звезды небесной. Кстати, знать «Одиссею» на память тоже не самое обычное дело.
— Ай, брось, нашёл знание — одна жалкая строфа! Просто однажды понадобилось блеснуть интеллектом перед одной, м-м, любительницей всего античного, вот и нахватался по верхам всякого разного.
— Ну, по моему дилетантскому мнению, нахвататься разного от муз всяко лучше, чем от Венеры, — средней паршивости острота, однако Дрейк усмехается так, будто шутка вышла вполне достойной.
— Полностью согласен, — и без перехода спрашивает: — Что у тебя случилось? С девушкой поссорился?
Я знаю: если лаконично отвечу «нет», то других вопросов не последует. Пускай на первый взгляд Дрейк производит впечатление непробиваемого эгоиста — чужие настроения он умеет чувствовать очень тонко. Когда даёт себе труд, конечно.
— Тётушка умерла. Вчера были похороны.
Вот так. Я это сказал, а значит принял.
— Мои соболезнования, — шутливым интонациям больше нет места. — Получается, ты теперь совсем один?
— Да, — и это невозможно больно. Никогда не думал, что умею испытывать настолько сильную душевную боль.
Дрейк молчит, но за его молчанием я слышу подлинное сопереживание. Как будто наша дружба — не игра, полгода назад придуманная Андреем Вертинским. Как будто он не увлечён ею с жаром подростка; как будто я, глупец, не подыгрываю изо всех сил; как будто интерес однажды не сменят скука и разочарование.
— Слушай, Тимыч… Может, злоупотребим после работы?
— Ты разве не за рулём? И потом, как-то нездорово начинать злоупотребления с понедельника.
— Мы исключительно по сорок капель, а машина нормально переночует на стоянке.
Нельзя отказывать, когда тебе искренне хотят помочь.
— Ладно, на сорок капель согласен.

Я не люблю алкоголь. Никакой, от самодельной бражки до элитного виски. Мне не нравится привкус спирта, который не забить никакими добавками, но главная причина — состояния опьянения само по себе. После смешной для взрослого мужчины дозы моё и без того излишне самостоятельное тело объявляет о своей полной независимости. Если добавить к этому классическое «что у трезвого на уме — у пьяного на языке», то становится окончательно понятно отчего я предпочитаю вести трезвый образ жизни. Однако в глазах общества регулярный отказ от спиртного без веских на то причин выглядит странно, поэтому коньяк стал вынужденным компромиссом между мною и социумом. Напустив на себя вид знатока, я могу до бесконечности растягивать единственный бокал, с одной стороны не отрываясь от коллектива, а с другой — сохраняя над собой контроль. В последние же полгода алкоголь вообще прочно вошёл в мою жизнь. Началось всё с того, что в одну из жарких летних пятниц Дрейк ни с того ни с сего предложил мне посидеть после работы за рюмочкой чего-нибудь высокоградусного. От растерянности я не сумел быстро выдумать предлог для отказа и постарался компенсировать вынужденное согласие выбором «Реми Мартин». Тот вечер в баре положил начало целой традиции, но за что я от души благодарен Дрейку так это за то, что от меня требуется компания для разговора, а не участие в состязании «кто кого перепьёт». И ещё за то, что он не даёт мне окончательно замкнуться в мире, где нет ничего, кроме книг и кода.

К сожалению, этим вечером роль приятного собеседника для меня чересчур сложна. Мы сидим за нашим обычным столиком в по-понедельничному малолюдном подвале бара и молчим. Я даже не притворяюсь, будто пью, — просто перекатываю бокал в ладонях да время от времени вдыхаю спиртовые пары. Страшно не хочется после единственного глотка потерять контроль над речевыми центрами и начать молоть всякую неинтересную чушь. Например, о том, что я совсем не помню родителей, а вместе с ними — первые шесть лет своей жизни. Что смерть тётушки не принесла в моё привычное существование каких-то вещественных перемен, однако забрала с собой чувство не-одиночества в огромном, равнодушном мире. К чему я, до сих пор мнивший себя полностью самодостаточным, вдруг оказался совершенно не готов.
Мерно тикают старые механические часы на моём запястье; постепенно из насыщенного раствора скорби, эгоистичных жалоб и детских воспоминаний выкристаллизовывается единственно уместное сейчас слово.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — слегка наклоняет голову Дрейк. Я вдруг обращаю внимание, что уровень коньяка в его снифтере остался таким же неизменным, как и в моём. — По домам или гудим дальше?
— По домам. Всё-таки начало недели.
— Как закажешь, — Дрейк взмахивает рукой, подзывая официантку. — Девушка, будьте добры счёт.
— Раздельный, — уточняю я, поскольку привычка коллеги по-гусарски сорить деньгами уже ставила меня в неловкое положение.
Дрейк едва заметно морщится, но заговаривает о другом: — Тебя подвезти?
— Спасибо, не нужно. Я лучше своим ходом погуляю, подышу свежим воздухом.
— Дело твоё, — звучит безразлично, но чутьё подсказывает мне: этот вариант Дрейку не особенно нравится.
— Спасибо, — в третий раз повторяю я, не зная, как ещё можно выразить глубину затопившей душу благодарности за неравнодушие к проблемам чужого, в общем-то, человека. Дрейк награждает меня не поддающимся расшифровке взглядом, собирается что-то сказать, но тут нам приносят счёт за два нетронутых бокала «Хеннесси».

***

В ночь со вторника на среду мне снится сцена из мифа о Персее и Андромеде, как она могла бы быть снята для очередного голливудского блокбастера. Прекрасная дева в белоснежном пеплосе прикована золотыми цепями к скале у моря. Широко распахнутыми глазами всматривается она в неспокойную сине-зелёную поверхность и тоненько вскрикивает, когда волны вдруг закручиваются воронкой метрах в ста от берега. Как по сигналу из-под воды вздымаются три драконьи головы на гибких шеях, средняя издаёт утробный рёв, от которого содрогаются камни. Чудовище приближается к жертве — медленно, неотвратимо, — а та бьётся в цепях с такой силой отчаянья, что кажется ещё чуть-чуть и вмурованные в скалу крюки не выдержат. Вот из моря показалась широкая грудь твари, закованная в чешуйчатую броню, вот торжествующе взметнулся в воздух гибкий хвост с острой пикой на конце — а дева уже сорвала голос и может только хрипеть. Монстр торжествующе взрыкивает, распахивая клыкастые пасти, и в этот полный драматизма момент с ясного неба в него бьёт серебряная молния. Точнее, крылатый конь, к спине которого прильнул воин в сверкающем панцире. Высверк острой стали — и у чудища остаётся всего две головы. Вскипает горячий, но быстрый бой, по итогам которого на мелководье уродливой кучей лежит обезображенный труп морского людоеда. Копыта Пегаса легко касаются земли, получивший всего пару царапин воин красиво спрыгивает с конской спины. Снимает украшенный высоким гребнем шлем, встряхивая смоляными кудрями, белозубо улыбается спасённой, и тут я просыпаюсь.
Светящиеся цифры на будильнике говорят, что до звонка осталось всего десять минут. Засыпать вновь не имеет смысла, поэтому я со вздохом переворачиваюсь на спину — так мне лучше думается. То, что сон был не моим, очевидно: слишком ярко отпечатались в памяти мелкие детали. Я даже могу с достаточной уверенностью предположить, кому он принадлежал в действительности: размытые черты лица девы, Персей, похожий на Дрейка, как брат-близнец, — сцена определённо снилась Ольге. Пускай наяву наш аналитик со всеми ведёт себя одинаково и исключительно по-деловому, но уже в третьем разделённом с нею сне я вижу синеглазого брюнета с римским профилем. Не понимаю причин, мешающих этим двоим договориться: оба умны, обоих можно смело отнести к образцам классической мужской и женской красоты, оба профессионалы в сфере IT. Даже некоторая разнополярность характеров способна стать надёжным объединяющим фактором: наподобие того, как притягиваются положительные и отрицательные электрические заряды. Тут я понимаю, что скатился к рассуждениям в стиле старой сводни, и возвращаю мысли в пристойное русло.
Не могу сказать, с какого возраста мне стали сниться чужие сны, и уж тем более, каким событием эта способность была включена. Сначала я вообще не понимал, почему иногда просыпаюсь с тревожной тяжестью на сердце, в подробностях помня сновидение от начала до конца. Озарение снизошло на меня где-то в старших классах вместе с интуитивным знанием настоящего хозяина грёзы. Позже я из праздного любопытства пытался искать общие черты снов, принадлежащих одному и тому же человеку, проводить анализ видений, опираясь на Фрейда, Юнга и иже с ними, но быстро осознал некрасивость таких занятий. Пускай это не я заказываю увидеть чей-то сон — копаться в чужой душе меня тоже никто не просит. Поэтому обычно я стараюсь не акцентировать внимание на приходящей таким странным способом информации, если только она не носит совсем уж однозначный характер. Как влюблённость Ольги, например.
Конечно, любой нормальный человек списал бы мою способность на чересчур богатое воображение. Однако, во-первых, я к категории нормальных не отношусь в принципе, а во-вторых, разделённые сны всегда так или иначе отражаются в будущих событиях реальной жизни. Поэтому совсем не обращать на них внимания, к сожалению, не получается.

***

Предсказание о мести шефа за испорченное начало рабочей недели сбывается в точности, чем добавляет очередной балл к Щёлоковскому реноме провидца. Жутко недовольный Дрейк без трёх минут одиннадцать уходит на мониторинг, и только в половине второго я пересекаюсь с ним, голодным и злым, почти у самой двери комнаты отдыха.
— Совсем грустно? — с сочувствием спрашиваю я. Выражение на лице Дрейка становится ещё более желчным.
— Два с половиной часа переливания из пустого в порожнее. И знаешь, с каким выводом? Надо собраться ещё раз!
— После праздников хотя бы?
— Три раза «ха». Через неделю, двадцать восьмого декабря. Если не тридцатого — об этом объявят дополнительно. Тимыч, почему люди идиоты?
— Ну, спросил. Над этим вопросом тысячелетиями бьются лучшие умы человечества, а ты от меня хочешь ответ услышать. Я могу только пожелать тебе буддистского спокойствия и посоветовать морально готовиться к вечеру тридцатого декабря в почётной компании.
Дрейк кривится с преувеличенным отвращением и великодушным жестом приглашает меня первым войти в комнату отдыха.

До конца перерыва остаётся совсем немного, почти все коллеги давно разошлись по рабочим местам — и это, собственно, то, почему я обычно затягиваю поход на обед. Правда, сегодня уловка не срабатывает: в чайно-кофейном уголке до сих пор идёт горячая дискуссия между нашей Ольгой и новичком из отдела веб-программирования.
— Значит, двоичное дерево поиска вас не устраивает низкой производительностью? — юноша гнёт брови и, виртуально, пальцы. Никак не могу вспомнить его имя.
— В очередной раз повторяю: не всегда устраивает, — судя по тщательной артикуляции, Ольгу тоже терзает вопрос «Почему люди идиоты?». — Иногда выгоднее использовать элементарный массив, а не сажать лес «деревьев». No silver bullet.
— Вот именно, — Дрейк бесцеремонно встревает в спор. — Вы ведь читали статью старины Брукса, молодой человек? Простите, запамятовал, как вас зовут.
— Читал, — тут же ощетинивается новичок. — Я Виталий.
— Тогда не позорьте профессию, Виталий, — с обманчивой доброжелательностью советует Дрейк и показательно отворачивается от собеседника. — Оль, ты пообедала? Мне шеф дал срочное указание найти актуальный протокол тестирования «БухУчёта», а я вообще не помню, когда мы его делали в последний раз.
Как белый день ясно, что он выдумывает на ходу.
— По-моему, летом, — Ольга разумно пользуется шансом с достоинством выйти из бесплодной полемики. — Тебе в электронном виде или в бумажном?
— В электронном, надо будет его заказчикам переслать. Вы же извините нас, Виталий? Тем более что перерыв закончился.
— Извиню, — цедит юноша. По лицу видно как ему хочется сказать что-нибудь едко-остроумное, но увы — ничего достойного в голову не приходит.

Когда Вася узнаёт об обеденном споре, то со значением поправляет очки и нравоучительно замечает: — Не помнишь ты, Ольга, народную мудрость, а зря. «Дурака учить — только портить», причём преимущественно нервы и самому себе.
— Кто же знал заранее, что он дурак? — вздыхает аналитик.
— Надо было тебе идти вместо меня, когда звали свежие кадры собеседовать, — Дрейк умудряется одновременно жевать бутерброд и внятно разговаривать. — Тогда бы ты была в курсе, какой подарочек эйчары подкинули веб-отделу.
— Как его, вообще, к нам в контору взяли, с такими-то знаниями?
— Блат, — коротко и ёмко отвечает Вася. — Это юное дарование приходится генеральному какой-то дальней роднёй, поэтому всем заинтересованным лицам было сказано закрыть глаза на его, гм, профессиональные навыки.
Судя по мимолётной презрительной гримасе отличницы, привыкшей добиваться всего исключительно собственным трудом, теперь Виталий не услышит от Ольги ничего, кроме формального «Здравствуйте».

***

В эту пятницу традицию коньячных посиделок с Дрейком нарушает распоряжение гендиректора о предновогоднем корпоративе. Лично от себя шеф настойчиво рекомендует прийти всем без исключения, поэтому утром я, следуя наставлениям тётушки о приличном виде на официальных мероприятиях, достаю из платяного шкафа пропахший нафталином пиджак. Эх, не проверил с вечера, теперь буду благоухать на весь офис. Или за то время, которое мне требуется для завтрака и сборов, запах успеет частично выветриться? С надеждой отправляю пиджак на балкон, в морозную темень зимнего утра. На улице метёт, и я ёжусь, заранее представляя себе прелести часпиковой маршрутки.

Всю дорогу до работы я пытаюсь отвлечься от душной тесноты «газели» буквальным толкованием корпоративного духа как мелкого божка в пантеоне современных деловых людей. Сотни лет назад расположения покровителей такого ранга добивались жертвованием им растений и животных, а сейчас, в нашем гуманном обществе, их приходится ублажать тратой личного времени впустую. Параллель выходит настолько занимательной, что я весь день подгоняю под неё обычные офисные события, некоторые из которых с такой позиции приобретают едва ли не богоборческий характер.
Так, после обеда у Васи звонит мобильник, и он, хмурясь, выходит разговаривать в коридор. Быстро возвращается, мрачный, как ненастное небо за окном, и тяжело роняет вопрос: — Кто знает, куда шефа черти унесли?
— Он не у себя разве? — удивляется Ольга. — Я к нему всего пять минут назад документы на подпись носила.
— Не у себя, — Вася открывает гардеробный шкаф. — Кабинет заперт.
— Значит, начальство на совещании, — Дрейк с интересом наблюдает за облачающимся в пуховик Щёлоком. — Ты сам-то далеко?
— Домой. Жена позвонила: их со старшей дочкой срочно забирают в больницу, а младшую не на кого оставить.
— Фигасе новости! Что случилось?
— Какой-то особо злобный вирус. Началось утром с небольшой лихорадки, закончилось температурой под сорок. Всё, я ушёл. Если шеф будет спрашивать…
— …то ты где-то здесь, только что вышел, — не даёт ему договорить Дрейк. — За ресторанное алиби тоже не беспокойся.
— Спасибо, — Вася немного светлеет лицом. — Тогда до понедельника.
Мы вразнобой отвечаем на его прощание, Ольга негромко добавляет пожелание выздоровления. Мысленно я присоединяюсь к её словам, но сказать вслух, как всегда, не успеваю.

С поддержанием иллюзии присутствия на работе полного состава нашей команды проблем не возникает. Большей частью потому, что до конца дня от шефа ни слуху ни духу, а потом мы оперативно сматываем удочки.
От офиса до ресторана, который на этот вечер арендован целиком, всех желающих везёт специально нанятый автобус.
— Вот она, забота хозяина о рабочей скотинке, — комментирует Дрейк, галантно помогая Ольге подняться в салон. — Всё как в лучших домах Кремниевой долины.
Мы пришли в числе первых, но поскольку транспорт городской, то немногочисленные сидения уже заняты. Конечно, постоять четверть часа далеко не проблема, вот только ближайшее к входу одиночное кресло занято Виталием, при виде которого Дрейк некстати вспоминает о своей ипостаси благородного рыцаря.
— Здравствуйте, молодой человек. Будьте любезны, уступите даме место.
— Андрей! — шёпотом, но чрезвычайно сердито возмущается Ольга. Впрочем, с нулевым результатом.
Я жду от новичка попытки поспорить, однако напрасно недооцениваю записанные в коллективное бессознательное правила этикета. Виталий нехотя встаёт и буркает: — Садитесь, пожалуйста.
— Спасибо, — Ольга неловко присаживается на краешек; я уверен, что мысленно она костерит Дрейка на чём свет стоит. Тот же, абсолютно уверенный в правильности своего поступка, ненавязчиво оттесняет обиженного Виталия в глубину салона, давая мне возможность удобнее встать рядом. Так мы и едем: напряжённо-прямая принцесса Ольга и её стража в лице нас с Дрейком, надёжно отгораживающая августейшую особу от прочего пассажирского люда.

Заказанный ресторан считается заведением премиум-класса, поэтому я пессимистично готовлюсь к вычурности, пафосу и невербальному высокомерию персонала по отношению к простым смертным. К счастью, уже в холле, стилизованном под прихожую классического английского особняка, становится понятно, насколько напрасны мои опасения. Встречающая нашу автобусную компанию хостес профессионально любезна, а пожилой гардеробщик словно вышел из романа Диккенса. Когда же мы проходим сквозь гостеприимно распахнутые двери в ресторанный зал, то меня окончательно перестаёт тяготить необходимость провести вечер за воздаянием почестей корпоративному духу. Такова сила дизайнерского искусства, создавшая в немалых размеров помещении камерную атмосферу лондонского клуба образца позапрошлого века. Дальний от входа угол украшает большой камин, и танцующие в нём языки живого пламени соблазняют занять место поближе к огню. Поскольку от самого гардероба Дрейк занят отшучиванием на тихие, но жёсткие претензии Ольги по поводу его привычки без спроса решать за других, то выбор столика для нашей скромной компании я самовольно беру на себя. Поглощённые разговором коллеги без возражений следуют за мной.
Терпеливости Дрейка хватает ровно до столика у камина.
— Оль, хватит. Мужчина, особенно если он молодой и здоровый лоб, обязан уступить женщине место в общественном транспорте. Так меня воспитывали, и, уж извини, менять свои взгляды в угоду чьим-то феминистским заскокам я не собираюсь.
Ольга сжимает губы в нитку и с оскорблённым видом усаживается на стул, который я вежливо для неё отодвигаю. Дрейк же полагает проблему высосанной из пальца и, ко всему прочему, кого-то замечает в холле.
— Ага! — он азартно прищуривается, рассеянно бросает: — Ребят, я отойду ненадолго — хочу поздороваться с одним товарищем, — и пружинистой охотничьей походкой выходит из зала.
— Любопытно, что там за товарищ такой? — после паузы подчёркнуто вскользь интересуется Ольга у окружающего пространства. Отвечаю ей я, так как успел разглядеть в дверном проёме сухопарого человека с залысинами и редкой бородкой.
— Думаю, это ФёдорМихалыч.
На самом деле заместителя главного бухгалтера зовут по-другому, но прозвище, полученное из-за портретного сходства с великим русским классиком, давно и прочно заменило его настоящее имя.
— Да? И какое Андрею может быть до него дело?
— Думаю, трикстерское. Очень уж громко ФёдорМихалыч вчера ораторствовал в курилке. «Принудиловка», «лицемероприятие», «мы уже четверть века не при совке живём» — ну, ты поняла. После таких речей попасться Андрею на корпоративе — значит помахать у быка перед носом красной тряпкой.
— Согласна, глумиться над другими Андрей любит и умеет, — ядовито замечает Ольга. Я догадываюсь о подоплёке злых слов, и позабыв, что вообще-то моё дело сторона, пытаюсь объяснить.
— Оль, это и вправду вопрос воспитания. Он не старался тебя принизить, наоборот, хотел сделать приятное. А Виталию просто не повезло оказаться к нам ближе всех.
Фырканье аналитика можно смело помещать в Палату мер и весов как эталон невербального выражения сарказма. Развивать тему дальше нет смысла, но я надеюсь, что заронил в Ольгину душу хотя бы горчичное зёрнышко примирения.

Тем временем в ресторан прибывает руководство нашей компании, и начинается официальная часть корпоратива. Одна из стен залы занята рядом высоких, элегантно задрапированных окон, перед которыми расположен невысокий помост с одиноким микрофоном на стойке. На эту сцену под вежливые аплодисменты поднимается гендиректор, прочувствованно благодарит присутствующих за хороший труд в году уходящем, поздравляет с годом наступающим и призывает хорошо отдохнуть этим вечером. Окончание его краткой речи вызывает у слушателей более искреннюю реакцию. В частности потому, что пока гендиректор говорил, на столах появилась еда посущественнее хлеба и овощной нарезки.
Дрейк материализуется за нашим столиком примерно в то же время, что и горшочки с солянкой. Вид у него, как у стрескавшего кринку сливок кота, и я преисполняюсь сочувствия к ФёдорМихалычу. Вот уж кому сейчас любой разносол с трудом в горло полезет.
Ольга делает аналогичное заключение.
— Поздоровался? — язвительно интересуется она.
— Поздоровался, — отмахивается Дрейк, оставляя без внимания желчный подтекст вопроса. — Уважаемый, — это уже официанту, принёсшему горячее, — будьте добры ещё одну порцию. Нас за столиком четверо, просто товарищ вышел.
— Конспирация? — уточняю я, когда мы остаёмся без чужих ушей.
— Она самая, — Дрейк аккуратно снимает с горшочка «крышку» из теста. — И чтобы не вызывать подозрений, предлагаю по-братски делить Васину часть на всех.
— Я пас, — быстро отказывается Ольга.
— Как хочешь. Но, Тимыч, на тебя я рассчитываю.
— Рассчитывай, — киваю я. А Ольга почему-то обижается ещё сильнее.

Пока гости заняты солянкой, на помосте организовывают выступление струнного трио. В составе только девушки: блондинка альт, брюнетка скрипка и огненно-рыжая виолончель. Все трое прекрасно музицируют и очаровательно милы в своих чёрных концертных платьях. Однако виолончелистка хороша особенно, и именно на ней Дрейк останавливает задумчивый взгляд искушённого ценителя женской красоты. Нет даже тени сомнения, какой цели служит букет, о возможности заказа которого он вполголоса осведомляется у делающего перемену блюд официанта.
Мне предоставляется редкая возможность в подробностях пронаблюдать за разворачивающимся ритуалом ухаживания. Начинается всё с цветочной корзины, которую «наш» официант приносит к сцене во время короткого перерыва между композициями. На вполне естественный вопрос девушек он даёт координаты дарителя, и в нашу сторону тут же устремляются три горящих любопытством взгляда. Дрейк салютует музыкантшам бокалом просекко, обаятельно улыбается, вызывая ответные улыбки, трепет ресниц и прочие милые женские реакции. Теперь даже если в реальности дело не зайдёт дальше невербальных знаков, в кулуарах офиса это будут обсуждать с такими подробностями, словно собственноручно держали свечку.
— Репутация — наше всё? — негромко интересуюсь у Дрейка.
— Ну так, — усмехается он в ответ краешком губ. — Пускай завидуют.
Ольга прекрасно нас слышит, но подчёркнуто молчит. Бледный цвет лица и заострившиеся скулы придают её красоте небывалую аристократическую утончённость, до которой, говоря объективно, виолончелистке далеко. Я вновь невольно задаю себе вопрос: почему этого не видит Дрейк? Неужели потому, что не хочет видеть?
Между тем гости подкрепили силы после тяжёлого трудового дня, и в зале начинается броуновское движение. Живую музыку сменяет запись, создающая приятный фон для разговоров, девичье трио собирается уходить с помоста.
— Разомнусь слегка, — встаёт из-за стола Дрейк. — Не теряйтесь.
— Это ты не теряйся, — возвращаю пожелание. — Впереди ещё десерт.
Коллега хмыкает, по-своему проассоциировав последнее слово, и уходит. А Ольга тут же откладывает в сторону вилку и нож, которыми методично кромсала давным-давно остывшую отбивную.
— Тим, — под небрежной интонацией звенят до предела натянутые струны, — у тебя найдётся сигарета?
Мне вдруг становится стыдно. За свой праздный интерес к чужому гендерному спектаклю, за равнодушную слепоту Дрейка, за то, как мало мы даём себе труда думать о тех, кто рядом.
— Предлагаешь совершить никотиновый променад? — надеюсь, моя беззаботность звучит естественнее Ольгиного безразличия. — Найдётся, конечно. Идём?
Вот так, чтобы у неё не было возможности увильнуть от компании.
— Да, — аналитик соглашается без желания, я прекрасно её понимаю, но одиночество — штука не всегда полезная.

Место для курения больше похоже на зимний сад с окнами в французском стиле. Вентиляция здесь выше всяких похвал, отчего Ольга зябко поводит плечами. За то фантомное прикосновение, которое случается, когда я делюсь с ней сигаретами и зажигалкой, успеваю заметить, что кончики пальцев у неё ледяные.
— Накинешь мой пиджак?
Отрицательно качает головой. Ну, нет так нет.
— Тим, — Ольга делает первую затяжку и заходится в характерном кашле давно не курившего человека. Серую струйку дыма от её сигареты подхватывает воздушное течение, уносит к скрытой от глаз вытяжке. Я жду.
— Откуда ты знаешь, кто такой трикстер? — отдышавшись, спрашивает Ольга.
— Да так, люблю читать всякое. Не по профессии. А разве это какая-то сакральная информация?
— Нет, просто странно… неожиданно было услышать. Но определение ты подобрал верное: трикстер, игрок, паяц.
— Герой, — подхватываю я. — В мифологическом смысле, как у Кэмпбелла.
— Ты читал?
— «Тысячеликого героя»? Читал, конечно. И, если разговор зашёл за мифологов, кое-что из Элиаде тоже.
Шалость удаётся: Ольга смотрит на меня с недоверчивым удивлением. Похоже, она несколько отвлеклась от холода, курения и мильона терзаний. Отличное начало.
— Тим, можно нескромный вопрос?
— Можно.
— Зачем тебе это?
— Интересно. Мы ведь не просто так крутим колесо сансары, у всего должен быть смысл.
— Неужели просветление?
Ольга подначивает, но отвечаю я всерьёз: — Хотя бы шаг в этом направлении, чтобы следующим перерождениям было проще.
— И что же тебе мешает пройти весь путь в текущей жизни?
— Лень, — улыбаюсь я. — Банальная человеческая лень.
Ольга сначала по привычке фыркает, а потом вздыхает и признаётся: — Совсем как я. Пять лет практикую хатху, но до сих пор даже на вегетарианство толком не перешла. Да ещё и про курево вспомнила. Позорище.
— Ну, курево, я так подозреваю, всего лишь разовая уступка человеческой слабости. Надо понять и простить. Что до мясоедения, то тут с какой стороны посмотреть. Назови это не позорищем, а непричинением вреда своему организму, который не может без животного белка. Так сказать, ахимсой по отношению к себе самой.
— Слушай, но это же откровенный мухлёж.
— Не мы такие, эон такой. Кали-юга.
— Ну ты иезуит, оказывается!
Не возьмусь сказать точно, что вернуло Ольгиным щекам здоровый румянец — возмущение или желание рассмеяться, — но будет жаль, если в общем зале он опять исчезнет.
— Ты знаешь, — эх, зря я лезу в траншеекопатель, в конце концов мы ведь просто коллеги, — мне кажется, что если сейчас по-тихому уйти, то ни у корпоративного духа, ни у шефа претензий не возникнет. Может, погуляем?
Предложение на доли секунды повисает в воздухе. Я практически вижу наяву, как веретено Пряхи в раздумье замедляет вращение.
— Почему бы и да?

Предновогодний заснеженный город сам по себе сказка. А идти сквозь его разноцветную иллюминацию и разговаривать, отключив внутренний фильтр на словечки вроде «эгрегор», «архетип» или «дхарма», — сказочно вдвойне. Это то, чем мне так дороги пятничные посиделки с Дрейком: он спокойно воспринимает выдаваемые мной мудрёные термины или теории и выглядит при этом заинтересованным, а не умирающим от скуки. Однако с ним я всё равно перестраховываюсь и стараюсь поменьше злоупотреблять его добротой слушателя. В разговоре же с Ольгой незаметно забываются все ограничения вообще.
— Ладно, а кем бы ты был? В мифе, в легенде?
— Книжником. Эпизодическим персонажем, чья единственная сюжетная функция — дать герою умный совет.
— А я бы была амазонкой, — Ольга мечтательно поднимает глаза к затянутому низкими тучами небу. — Лилит, Фанта-Гиро, Надеждой Дуровой и Пеппи Длинныйчулок.
— Всеми сразу?
— Ага. Од-но-вре-мен-но, — последнее слово она произносит по-детски важным тоном и сразу же смешливо морщится. Я не спорю с такой самоидентификацией, пускай через призму подсмотренных сновидений вижу и другую грань личности Ольги: прекрасную принцессу в неприступной башне жизненных принципов. Вот только благородный рыцарь, призванный освободить полагающую себя свободной узницу, сейчас плутает непонятно где и с кем.
— Молодые люди, купите пирожки! Последние остались.
Мы вышли на площадь перед кукольным театром, а окликает нас пожилая женщина, торгующая выпечкой в деревянном киоске-избушке.
— И много осталось? — интересуюсь я.
— Четыре. Два с картошкой, два с капустой.
Вообще ни о чём. Я переглядываюсь с Ольгой.
— А чай к пирожкам сделаете? — уточняет она у продавца.
— Конечно, сделаю! Чёрный, зелёный?
— Зелёный, без сахара.
— Два зелёных без сахара и пирожки, — я протягиваю пятисотрублёвую банкноту. — У вас же будет сдача?
— Будет, касатик, будет. Как не быть, — бабулька споро отсчитывает мне нужную сумму, пока закипает электрический чайник и в микроволновке подогреваются пирожки. — Вот, молодёжь, держите.
Мы забираем приятно горячие еду и питьё.
— Сколько я тебе должна? — мелкий долг заметно отягощает независимость моей спутницы. Я прикидываю в уме и называю округлённое в минус число. Быстро добавляю: — Отдашь в понедельник, не хочу снова за бумажником лезть.
— Договорились, — успокаивается Ольга. Надкусывает пирожок: — М-м, вкуснятина!
Ну ещё бы. По-моему, в ресторане она съела от силы пару ложек солянки, на чём аппетит и закончился. Есть смысл придержать свою порцию печёного, поэтому я просто прихлёбываю чай. Такая предусмотрительность оказывается не напрасной.
— Хорошо, но мало, — с грустинкой вздыхает Ольга, дожевав последний кусочек.
— Будешь ещё?
— Твои? Нет, так нечестно выйдет. К тому же есть мучное на ночь — вредно.
— В том, чтобы ходить голодной тоже полезного мало. Держи хотя бы один, — я всучиваю ей тот пирожок, который кажется мне больше. — Попросим ещё чая?
— Если там открыто, — капитулирует Ольга.
На окошке киоска висит табличка «Закрыто», но продавец пока внутри. Я стучу, вежливо спрашиваю о добавке и, к своему удивлению, получаю просимое бесплатно: касса уже опечатана.
— Новогодние чудеса начались, — с железобетонной уверенностью констатирует Ольга. Звонко чихает, и в ответ часы на центральной башенке театра начинают мерно отбивать десять вечера.
— Однако, — я как-то совсем забыл о времени. — Похоже, нам пора закругляться.
— Похоже, — моя спутница кажется слегка огорчённой. — Если ничего не путаю, то автобусы в той стороне, — она взмахивает рукой, показывая на противоложный край площади.
— Сейчас проверим.
Дух Нового года продолжает нам помогать: стоит подойти к остановке, как вдалеке показывается нужная Ольге маршрутка.
— Ну что, тогда пока?
— Пока, — Ольга немного мнётся и вдруг снимает с правой руки перчатку. Протягивает мне изящную кисть. — Тим, спасибо.
— Пожалуйста, — торжественно скрепляю рукопожатие. — Обращайся.
Ольга светло улыбается, кивает, и мы размыкаем руки. Я слежу, как она садится в полупустую «газель», и только когда маршрутка отходит от остановки, принимаюсь соображать, на чём и откуда надо уезжать мне самому.

***

Утром всё случившееся кажется очередным разделённым сном. Красочным, реалистичным, но абсолютно невозможным. Зимний вечер, красивая и умная собеседница, разговоры на темы, категорически неинтересные большинству обывателей, — такого просто не могло случиться со мной наяву.
Вспоминаю, что похожим образом рассуждал после второй барной пятницы в компании Дрейка. Тогда я опрометчиво хлебнул лишку, и Остапа понесло в философические дебри. Логично, если бы после этого посиделка стала последней — кому понравится сочетать хороший коньяк со всяким заумным бредом? — но каким-то чудесным образом традиция продолжилась.
А может, Ольге тоже не с кем поговорить о высоких материях такого рода? И получается, что повезло нам обоим, ведь когда рядом есть кто-то на одной волне с тобой, жизнь становится намного приятнее. На этой оптимистической ноте я наконец выбираюсь из объятий шерстяного пледа и принимаюсь за утреннюю рутину.

Звонок в дверь застаёт меня на кухне в ответственный момент перекладывания овсяной каши из кастрюли в тарелку. Я дёргаюсь и благополучно переворачиваю посуду на пол. Ну, спасибо, что не на себя.
Иду открывать дверь, попутно размышляя, чем теперь завтракать — порция хлопьев была последней, из съестного остались только кетчуп, пельмени и чёрствые остатки пятидневной буханки. Воленс-ноленс придётся выходить на улицу, где слепящее солнце и безукоризненная синева неба однозначно говорят о приличном морозе. Бр-р-р.
Ранним гостем оказывается соседка с верхнего этажа, тётя Шура. Мои родители получили эту квартиру незадолго до гибели, так что ребёнком я толком здесь и не жил. Настоящее знакомство с соседями случилось уже в сознательном возрасте, после переезда восемь лет назад. Сначала мы с тётей Шурой обменивались приветствиями, потом я несколько раз помог ей поднять на этаж сумки с продуктами, потом она угостила меня самодельным яблочным пирогом, и в итоге я сделался в её глазах кем-то вроде очень дальнего родственника.
— Здравствуй, Тимош. Не разбудила?
— Здравствуйте, тёть-Шур. Нет, не разбудили: время же почти десять. У вас что-то случилось?
— Да опять розетка, зараза. Я к ней только вилку поднесла, а она как шарахнет!
— Вы про ту, в которую телевизор включаете?
— Про неё, падлюку.
— Тёть-Шур, я ведь вам объяснял: не надо его каждый раз от сети отключать.
— Так огонёк же светится!
Непробиваемый аргумент. Огонёк светится, электричество расходуется, а пенсии еле-еле на хлеб хватает.
— Тимош, может, посмотришь, что с ней? Я-то Лёвке позвонила, но он занятой какой-то.
Лёвка — единственный сын тёти Шуры — в самом деле чрезвычайно занятый человек. Лично я о нём часто слышу, но в живую ещё ни разу не видел.
— Посмотрю, инструмент только возьму.

Я начинаю с элементарной техники безопасности: выкручиваю пробки, щёлкаю туда-сюда выключателем в прихожей — лампочка не горит. Благополучно снимаю тёмно-жёлтую от времени рамку розетки. Отверстия для штифтов вилки слегка оплавлены; хорошо было бы заменить это наследие хрущёвских времён, а ещё лучше — поменять проводку целиком. Только кому этим заниматься? Не тёте Шуре ведь. На этой мысли я аккуратно касаюсь отвёрткой винта, и тут что-то идёт не так. Не успеваю понять, что происходит, не успеваю даже испугаться, просто перестаю быть.

@темы: by me, original, work in process, Бабочка и Орфей