~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: "Они студентами были"
Автор: ~rakuen
Бета: учебник Розенталя и "памятка редактора" от baddcat
Размер: макси
Пейринг: м/ж, м/м, м/м/м
Категория: слэш, вторым планом — гет
Жанр: повседневность, романтика, где-то hurt/comfort
Рейтинг: R
Предупреждения: никаких, кроме предусмотренных рейтингом
Краткое содержание: судьба — тётка неласковая. Живёшь себе спокойно, никого не трогаешь, а она вдруг — р-раз! — как вышвырнет тебя из зоны комфорта, как раскатает по асфальту колёсами любви — света белого не взвидишь. Сквозь мрак пройдёшь, себя найдёшь, верных друзей обретёшь. Потом оглянешься назад: это я там был? Это я таким был? И от всей души скажешь злыдне-судьбе: "Спасибо!". Только ей-то что до твоих проклятий и благодарностей? У неё просто работа такая, сероволчья.


Джеффри нет, не слабохарактерная бабёнка, чтоб найти себе горе и захлебнуться в нём.
Просто у него есть жена, она ждёт от него ребёнка, целовал в живот их перед уходом сегодня днём.
А теперь эта девочка — сработанная так тонко, что вот хоть гори оно все огнём.
Его даже потряхивает легонько — так, что он тянется за ремнём.
Вера Полозкова «Джеффри Тейтум»

Из двух сюрпризов по-настоящему удался лишь один, с Жориком. Настя радовалась нашедшемуся коту, как иные радуются обретению давно потерянного родственника. А вот новое жилище вместо счастливых взвизгов и писков вызвало неуместную, с точки зрения Олега, реакцию: — Жить вместе? Мне казалось, ты просто так об этом в июне заговорил, в шутку.
— Вот такой я фиговый юморист, — театрально развёл руками Воевода, удерживая себя от обидок в духе «Я столько старался, а ты что, против?». — Зато теперь у нас есть отдельный, тихий уголок со свеженьким ремонтом. Чем плохо?
— Да нет, не плохо, — Настиному голосу не доставало уверенности. — Я бы, конечно, обои другие подобрала, повеселее. И потолок бы подновила.
Олег скрипнул зубами: он по всем магазинам искал рулоны именно такого цвета и фактуры, пёр их из другого города, а потом вместе с друзьями три дня вкалывал папой Карло. И всё равно не угодил.
— На завтра переезд назначим? Пока сумки толком не разобраны? — нельзя срываться: зачем начинать совместный быт с ссоры?
— Ох, я не знаю…
Дьявол!
— Да, давай завтра. Только я всё думаю: электроплитку и чайник можно из нашей комнаты забрать — Маргоша пока на общей кухне поготовит, — а с холодильником как быть?
Если это единственное, что её смущает, то вопрос выеденного яйца не стоит.
— Не переживай, лебёдушка. На счёт холодильника я с Лёней договорился: за символическую плату он отдаст нам свой «ЗИЛ».
— Который рычит так, что вся секция слышит?
— Зато будет хорошо другие звуки заглушать, — подмигнул Олег. Сколько же терпения надо с этими женщинами! — Короче, назначай время: мы с пацанами тебя в два счёта переселим.

За суетой последних дней у него совершенно вылетело из головы, что ему тоже предстоит паковать чемоданы.
— Серёг, — Воевода в задумчивости стоял перед распахнутой дверцей шкафа, — вы точно решили съезжать?
— Договора с комендой ещё не было, если ты об этом.
Олег приподнялся на цыпочках и открыл верхние ящики, с первого курса предоставленные в его исключительное распоряжение. Отступил назад, прикидывая, как они с Настюхой будут распихивать общее имущество по тридцати квадратным метрам.
— Слушай, может, здесь останетесь? Вопрос о некомплекте жильцов я утрясу.
— Боишься шокировать Настасью количеством «нужных вещей»? — понимающе хмыкнул Серый. — Останемся, не вопрос. И за тобой койкоместо сохраним.
Успокоенный Воевода закрыл шкафы. Он ни при каких обстоятельствах не признал бы этого, но был эгоистично рад тому, что удалось сохранить надёжный путь отхода.

Подстеленная соломка пригодилась всего через две недели. Вина целиком и полностью лежала на Жорике: во время ужина пушистый засранец попытался стащить у Олега из-под руки бутерброд со шпротами, за что получил щелбан по излишне умной башке. Любимая же девушка вместо безусловной поддержки своего мужчины вступилась за кота, присовокупив к жесткому обращению с животными общую вредность жирных копчёностей. Воевода, перед этим пять дней завтракавший ЗОЖной овсянкой, а ужинавший лёгким овощным супом с микроскопическим кусочком куриной грудки, не выдержал и встал в позу: «Если тебе этот кот так важен — пожалуйста, выбирай: или он, или я!». Вот что стоило Настюхе сразу сказать: «Ну, я тебя выбираю»? Нет, она предпочла сделать усталое лицо: «Олег, прекрати этот детский сад», — не оставив ему другого выхода, кроме как уйти. Поэтому теперь он сидел на родной кухоньке комнаты 407/4, шумно прихлёбывал чай и изливал лучшему другу непонятую жестокосердной возлюбленной душу. Фоном для монолога служили сочувствующие вздохи Валька, которые оратор предпочитал относить на свой счёт, пусть и подозревал, что младшему товарищу просто жаль Джорджа, попавшего к таким безалаберным хозяевам.
— Олежа, так тебя овсянка выбесила или кот?
Олег задумался: — Пожалуй, всё-таки овсянка. Ну не моё это, понимаешь? Ещё и без соли — буэ.
— Я-то понимаю: столько лет тебя завтраками кормил. Только Настасье откуда об этом догадаться? Ты же ей не говорил, верно?
— Не говорил, потому что ссориться не хотел. А то началось бы: вот, тебе не нравится, как я о твоём здоровье забочусь, ты меня не любишь и, вообще, вали к своему Серому.
— Так не в лоб же предъявлять надо. Ты ведь умеешь с людьми договариваться, когда хочешь.
Воевода вздохнул под стать Валюхе. Уметь-то он умеет, но почему нельзя, чтобы Настёна всё без лишних слов понимала, как Серёга? Или хотя бы не обижалась на каждый пустяк.
— Олежа, она просто очень старается быть твоей идеальной женщиной. Поэтому настолько болезненно реагирует на промахи, реальные или воображаемые. Будь к ней снисходителен.
— А ещё приходите к нам в гости ужинать, — добавил Валёк. — Мы-то вас всегда нормальной едой накормим.
На том и порешили. Олег собрался в обратный путь, дошёл до лестницы, но вдруг заметил на первом этаже поднимающуюся наверх любимую.
— Шухер! — не разуваясь, вломился он обратно в комнату. — Настюха идёт! — и заправским ниндзей исчез в шкафу-кладовке, плотно прикрыв за собой дверцу.
Вдох-выдох — раз. Надо успокоиться. Вдох-выдох — два. Может, она не сюда? Вдох-выдох — три. И чего он так переполошился? Подумаешь, встретились бы — к друзьям же пришёл, не к медичкам. Вдох-выдох — звук открывающейся двери. Воевода перестал дышать.
— Привет!
— И тебе не хворать, — Серый.
— Привет! — Валёк. Блин, они третью кружку-то сообразили спрятать?
— Олега не видели?
— Видели, конечно, — спокойно ответил лучший друг. — Вон, в шкафу прячется.
Воевода облился холодным потом: ну, Серый, ну, тамбовский товарищ!
— Очень смешно, — судя по интонации, Настенька поджала губы. — Если увидите, то передайте, что я его искала. И вообще, дома каракуль остывает.
— Передадим, — пообещал Валёк. — Насть, приходите к нам завтра кино смотреть. С нас ужин, с вас вкусняшка к чаю.
— Спасибо за приглашение. Я не против, но что Олег скажет?
— Думаю, с этой стороны возражений тоже не последует, — сделал предсказание Серёга.
— Завтра ответим точно, — заупрямилась Настя. — Ладно, я пойду — вдруг, он уже вернулся?
— Проводить тебя? — а ведь младшенький прав, на улице давно стемнело.
— Спасибо, думаю, сама нормально доберусь. Всё, пока.
— Пока.
Воевода дождался щелчка «собачки», медленно досчитал до десяти и только тогда выбрался наружу.
— Ну, вы, блин, даёте! — возмущаться или восхищаться? — Я там чуть не закончился!
— «Чуть» не считается, — глаза у Серого блестели удовольствием от удачной проделки. — Тебя дома каракуль ждёт, слышал?
— Слышал, — Олег снова затосковал. — Отмазок нет, придётся мириться.
— Мирись, — поддержал Валёк благое начинание. — Она же не просто так тебя искала.

***

Тема каракуля вызывала неоднозначные ассоциации. С одной стороны, это был любимый (после шарлотки Серого) Олегов пирог. С другой — с ним получились связанными не самые светлые воспоминания.
Когда они с Настей официально расстались в марте первого курса, в общагу Воевода вернулся с видом «краше в гроб кладут». Серёге одного взгляда хватило, чтобы понять причину, поэтому вместо расспросов он молча ушёл на общую кухню и сварил для друга большую чашку густого сладкого какао. Олег пару минут грел руки о тёплую керамику, после чего задумчиво заметил: — А настоящий суровый мужик, наверное, водки накатил бы. Полстакана, одним махом и без закуски.
Серый презрительно фыркнул.
— Не мужик я, получается, — резюмировал Воевода, отхлёбывая горячий напиток.
— Нашёл критерий. Может, мне в таком случае и каракуль завтра не печь? Поскольку суровые мужики беды сладостями не заедают.
— С лимоном, небось? — проявил Олег слабую заинтересованность.
— Со смородиновым вареньем. Последняя банка осталась.
Варенье было маминым, проверенным.
— Пеки, — грустно махнул рукой «не мужик». — Буду без Настюхи, но хотя бы с пирогом.
Потом лучший друг целую неделю готовил исключительно любимую Воеводой еду и каждый вечер играл для него на бог весть у кого отжатой гитаре. Терапия разбитого сердца оказалась действенной: в скором времени Олег смог смотреть на бывшую возлюбленную, не испытывая тянущей сердечной боли.
Три года спустя, не без помощи того же лучшего друга, случилась вторая попытка, в основании которой лежала твёрдая уверенность: все ошибки учтены и прошлое не повторится. Надо лишь немного потерпеть, пока идёт притирка, а после молочные реки потекут вдоль кисельных берегов.
В конце концов, они с Настёной так давно любят друг друга.

Однако время шло, а разногласий меньше не становилось. Он привык всё решать сам — она хотела, чтобы с ней советовались. Он не видел ничего плохого, если его тарелка будет вымыта за компанию с её, — она полагала, что каждый должен убирать за собой самостоятельно. Он продолжал еженедельно собирать компанию в четыреста седьмой секции — ей казалось, будто её бросают. Они любили друг друга, им было о чём поговорить, и во время секса галактики сходили с орбит, но проклятые мелочи портили всю идиллию.
Олег вполне допускал: жизнь стала бы легче, умей он извиняться даже считая себя правым. Однако без чувства вины извинения были ложью, а любая ложь, если это не военная хитрость, унизительна. Как всё-таки удобно с Серым: тот всегда знал, когда приятель раскаивается в сделанном или сказанном, и прощал, не требуя покаянных речей. В принципе, вербальные Воеводины извинения последних лет легко пересчитывались по пальцам одной руки. Причём одно из них случилось совсем недавно.

Дверь с винчестером оказалась закрыта на полтора оборота, и если прислушаться, то за ней можно было различить тихий гитарный проигрыш. «Походу, музыкальный вечер устроили», — разнообразия ради, сегодня Воевода пришёл не с жалобами на любимую, а просто так. Он заранее разулся и беззвучно отпер замок. Музыка стала громче, теперь в ней угадывалась песня — «Дыхание» Нау. «И чем она Вальку так полюбилась?». Незваный гость ясно представил ожидающую его за углом шкафов картинку: двое сидят на кровати, Серый нежно трогает струны, поглощённый звучанием, а Валентин подтянул колени к груди и смотрит перед собой остановившимся взглядом. То ли грезит, то ли вспоминает ледяной огонь воды, как она заливает нос и уши, как выгорают в лёгких остатки кислорода. Олег до хруста сжал челюсти: да, были и другие обстоятельства, но вину за четыре месяца издевательств с него никто не снимал.
Он угадал положение бывших соседей до последней мелочи.
— Валентин, — это будет справедливо. — Я понимаю, насколько припозднился, однако: мне чертовски жаль, что из-за меня с тобой случилось… то, что случилось. Я вёл себя как последний ушлёпок, признаю, и, — осталось самое сложное, — прошу у тебя прощения.
Прямой, прозрачно-золотистый взгляд заставил чуть-чуть смутиться: раньше так смотрел на него только лучший друг. «Олежа, ну ей-богу, к чему? По-твоему, я сам не догадываюсь?».
— Прощаю, — Валентин протянул руку. Пожатие вышло сухим и твёрдым: точно таким, какой должна быть итоговая черта под уроком давней, некрасивой истории.
«Друж-ба креп-кая не сло-мается», — по слогам пропела гитара. Олегу не было нужды смотреть на исполнителя: он и так знал, какой улыбкой сейчас улыбается Серый.

***

Однако без стука открывать ключом запертую дверь — опасная манера. В первую очередь тем, что внутри тебя могут совсем не ждать.
Олег всего-навсего решил заскочить к друзьям за зонтом: пока он в качалке отбивал бока боксёрскому мешку, на улице успели разверзнуться небесные хляби. Комната закрыта, обувь только Валюхина стоит — по всем приметам младшенький вернулся домой раньше Серого и завалился поспать перед ужином. А зачем понапрасну тревожить человека? Поэтому Олег тихонечко отпер замок, на цыпочках вошёл внутрь и только тогда осознал, насколько был неправ.

Свет: тусклая настольная лампа на Серёгином столе. Звук: стук капель по навесу над балконом, рваные вздохи, испуганный вскрип кровати. Запах: дождевая вода, за которой чудится хвоя, и ещё один, особый, многозначительный аромат.
«Надо уходить», — чем скорее, тем лучше. Это настолько личное, интимное, что любой третий — лишний. Но любопытство, проклятое «мне надо знать» подталкивало взглянуть. Использовать шанс — редчайший! — увидеть самого близкого друга с абсолютно неизвестной стороны.
«Немедленно убирайся!».
«Всего одним глазком», — и быстро, если он не хочет быть замеченным. На задержке дыхания Олег плавно подался вперёд, заглядывая за угол шкафа.

Они оба были полуодеты, и это каким-то странным образом добавляло сцене эротичности. Моментальный снимок через объектив зрачка: задыхающийся, в полумост выгнувшийся Валентин — пальцы рвут ткань покрывала, бёдра бесстыдно раскрыты, а между бёдер…
— Серё-ёжа-а!
Олег шарахнулся назад. Его удача, что двое слишком заняты друг другом, и Серый не расслышит, как нервно возвращается в паз засов запираемого замка. Удачно, дьявольски удачно.
Он едва ли не кувырком выкатился на улицу, где злые струи холодной небесной воды помогли немного прийти в себя. «Ну-с, посмотрел? — издевательски пропел внутренний голос. — Увидел, как лучший друг делает минет второму твоему приятелю? Доволен?». «Заткнись, заткнись, заткнись», — не разбирая дороги, Олег бежал сквозь дождливую ночь: домой, к свету, к любимой девушке, вычеркнуть, забыть.

— Вернулся? — на шум в прихожую вышла тёплая, нежная, вкусно пахнущая выпечкой Настя. — Что-то случилось? На тебе лица нет.
— Ничего. Просто промок чутка.
— Тогда бегом переодеваться! Я как чувствовала: свежий чай заварила.
Да, чай. Чай.
— Ты знаешь, мне тут в голову пришёл альтернативный и намного более приятный способ согреться, — Олег с мягкой настойчивостью теснил возлюбленную в спальный уголок комнаты.
— Олег… — жадный поцелуй небрежно отмёл любые возражения. Он собирается любить её — долго, изобретательно, до соседского стука по батареям.
До тех самых пор, пока из памяти не сотрётся пропитанная дождём и чужим возбуждением картинка противоестественной страсти.

Серый не был бы Серым, если б с первого взгляда не заметил нечто новое в поведении друга.
— Рассказывай.
Дорога от общежития до корпуса после ночного дождя превратилась в натуральное болото, отчего идти приходилось медленно, просчитывая каждый шаг.
— Я вчера глупость сделал. Не вовремя заглянул к вам на огонёк.
Молчание.
— Серёга, я беспардонный идиот, сам себе злой Буратино, я…
— Ты сможешь принять то, что видел? Не забыть, а принять?
Олег остановился перед особенно широкой лужей. Заставил обмякнуть сковавшие плечи и шею каменные бугры мышц, сознательно вызвал в памяти увиденное. Серому надо было отвечать честно.
Компактно сложившаяся в изножье кровати фигура, лицо на уровне паха того, второго, который сладострастно изгибается под лаской. Полумрак, звуки и запахи, сорвавшееся с губ имя. Кто-нибудь другой брезгливо назвал бы картинку уродливой мерзостью, а Олегу почему-то виделась в ней пусть нестандартная, но гармония. Оттого ли, что он хорошо знал обоих любовников? Оттого ли, что когда-то сам подтолкнул их к такому итогу?
— Смогу.
Пауза. Краткое, горячее пожатие ладони.
— Спасибо, Олежа.

Задним умом, которым, как известно, все мы крепки, позже он сообразил, по какому краешку умудрился провести их дружбу. Ведь будь между ними хоть чуточку меньше доверия, совпадения, понимания — не спасли бы никакие совместно съеденные пуды соли. Оказывается, теоретически знать, с кем спит твой приятель, и увидеть всё вживую — две большие разницы. Зато теперь можно с чистой совестью ответить на любую подставу от стервы-судьбы: «Я буду дружить с ним любым», — и не солгать. «А всё потому, что у меня друг — высшей пробы, лучше не найти», — Олег в очередной раз мысленно повесил медаль себе на грудь — какого человека отхватить умудрился! — и получил от сидящего рядом Серого чувствительный тычок локтем в бок. Мол, лекция идёт, пиши давай, а не в облаках витай.

Да, дружбу они сохранили без единой трещинки, но что-то другое в Воеводиной душе явно разладилось. И одним из симптомов стал болезненный интерес: что ещё он увидел бы, задержись тогда в комнате? Какое у Серого выражение лица, когда под его руками и губами бьётся в экстазе чужое тело? Каков он сам за мгновение до оргазма? Конечно, Олег на чём свет стоит костерил свою пакостную
натуру, привыкшую оценивать и сравнивать без оглядки на элементарные нормы приличия. «Но согласись, было бы интересно узнать, — нашёптывал в левое ухо внутренний голос, — с кем больше удовольствия: с Настюхой или…». «Хлебало завали! — скалился в ответ Воевода. — Он мне друг, а объект сексуальных исследований!». «Одно другому разве мешает? Ты с ним уже целовался, между прочим. Два раза». Вот тут Олег награждал боксёрский мешок совсем уж зверским ударом, выбивая из него и из себя всю дурь извращённых мыслей.
— Опять в качалку? — хмурилась вечерами любимая. — Ты и так туда почти ежедневно ходить стал.
— Всего полчасика, лебёдушка. Соскучиться не успеешь.
«Полчасика» оборачивались часом, а то и поболе, но внутреннее согласие с собой оставалось столь же далёким, как луна за плотными октябрьскими облаками.

— Олежа, что с тобой происходит?
— Да так. Стараюсь донести до своих хотелок, где у них берега.
Настёна уехала домой, Валёк тоже решил проведать маму с сестрёнкой, поэтому этот вечер друзья проводили вдвоём, как в старые добрые времена. Жарёха с солёными огурчиками на ужин, бутылочка пивка под чукалово по сетке — идеальное времяпрепровождение.
— Если хочешь о чём-то спросить — спрашивай.
— Искушаешь, Серый. Ладно, первый вопрос: есть разница, с кем спать, с девушкой или парнем?
— Кроме физических различий — нет.
— Физических?.. А, в смысле, попа, грудь и, э-э, прочее. Хм. Тогда второй вопрос: лично тебе с кем больше нравится? Объективно?
— Олежа, здесь нельзя объективно. Я люблю Валю, поэтому секс с ним перекрывает всё остальное вообще. Тебе, например, кто милее: Настасья или медички?
— Спросил! Естественно, Настёна, хотя у медичек техника позаковыристее. То есть ты хочешь сказать, что фишка в чувствах?
— Конечно. Влюбился бы я в девушку — никакой гомосексуальный опыт мне был бы на фиг не нужен. Вот отчего я тебе талдычу: держись за Настасью, разговаривай с ней, ищи компромиссы. Вы любите друг друга и если сейчас проявите немного мудрости, то пронесёте это чувство через всю жизнь. Только любовь имеет подлинную ценность, остальное — мишура и игры разума.
— Легко тебе говорить «держись»! У Валька, например, ПМСов не бывает.
— Зато у него тараканов в голове — мама не горюй. Почти как у меня. В этом смысле мы вообще два сапога пара: тяжёлое детство, деревянные игрушки, прибитые к полу и всё в таком духе. Один ты из нас троих нормальным получаешься.
— Прям редкий вид, занесённый в Красную книгу, — Олег поднялся из кресла. — Я сейчас туда-обратно и буду настойчиво требовать ублажить мой слух гармонией музыки.
— Договорились, — ого, какой он сегодня покладистый! — Как раз опробую на тебе одну песенку.

«Нормальный». Олег криво ухмыльнулся отражению в зеркале над раковиной. Знал бы ты, дружище, от чего у меня-нормального тёмной волной вскипает кровь — не говорил бы так. Впрочем, тебе и не надо знать. Это мой личный бой.
Он вернулся в комнату, и в первое мгновение дежавю пережало шею когтистой лапой. Неяркий свет настольной лампы, запах и шорох дождя за окном, скрипнувшая кровать.
— Я уж думал, не отправиться ли на поиски, — друг вышел в коридорчик между стеной и шкафами. — Олежа?
Дьявольское наваждение всего на доли секунды прорвало стальной заслон воли, но и этого было достаточно.
Сейчас Серый сопротивлялся. Олег чувствовал его жёсткое «Нет!» в напряжении каждого мускула профессионально блокированного, вжатого в стену тела.
«Мне. Нужно. Знать».
— Хватит, Олежа.
— Хватит? — он бы впился поцелуем в этот тонкогубый, желанный рот, если бы не неприступный барьер, возведённый бездонной чернотой волчьих зрачков. — Серё-ёга, — протяжный стон в миллиметре от сомкнутых губ, — у меня же после того случая реально крышу сносит. Я же теперь от Настёны минет не могу принять — всё тебя вижу, — шёпотом вдоль виска: — Ты нужен мне, слышишь? До конца, до донышка. Я должен узнать.
— Нельзя, Олежа. У нас у обоих есть обязательства. Мы не имеем права предавать любимых.
Нахлынувшее чувство вины отрезвило лучше ушата ледяной воды, но отшаг назад всё равно потребовал нечеловеческого усилия мышц.
— Прости. Совсем я совесть потерял. Клялся же себе: ни за что, никогда не допущу, чтобы ты выбирал между мной и им, — Олег смотрел в сторону, до бескровных костяшек сжимая кулаки. Он искренне ненавидел себя за слабость, за въевшуюся в плоть и кровь привычку немедленно, любым способом получать желаемое.
— Прощаю, — друг аккуратно взял его за руку, заставляя расслабить пальцы. — Ты справишься, я знаю.
— Знает он, — рот свела горькая судорога. — Ничего ты не знаешь, Волчара.
В ответной полуулыбке Серого были мудрость и понимание волшебного зверя, по собственной прихоти прикинувшегося человеком.
— Хорошо, пускай не знаю. В любом случае, утро вечера мудренее. Ложись-ка спать, Олег-царевич, а я тебе колыбельные петь буду.

Стучали по стеклу шарики-дождинки, тихо звенели струны. «Дружба крепкая не сломается…». Удобно подложив под щёку подушку, Олег смотрел на сидящего на соседней кровати человека. Сегодня он вновь едва не потерял своё самое важное сокровище и вновь получил подтверждение его алмазной подлинности. Как там: только любовь имеет цену? Нет, мой друг, не только. То, что накрепко связывает нас с тобой, ценно не меньше.
— Спокойной ночи, Волчара.
— И тебе, Олег-царевич. И тебе.

@темы: Трое из четыреста седьмой, original, by me