~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: "Они студентами были"
Автор: ~rakuen
Бета: учебник Розенталя и "памятка редактора" от baddcat
Размер: макси
Пейринг: м/ж, м/м, м/м/м
Категория: слэш, вторым планом — гет
Жанр: повседневность, романтика, где-то hurt/comfort
Рейтинг: R
Предупреждения: никаких, кроме предусмотренных рейтингом
Краткое содержание: судьба — тётка неласковая. Живёшь себе спокойно, никого не трогаешь, а она вдруг — р-раз! — как вышвырнет тебя из зоны комфорта, как раскатает по асфальту колёсами любви — света белого не взвидишь. Сквозь мрак пройдёшь, себя найдёшь, верных друзей обретёшь. Потом оглянешься назад: это я там был? Это я таким был? И от всей души скажешь злыдне-судьбе: "Спасибо!". Только ей-то что до твоих проклятий и благодарностей? У неё просто работа такая, сероволчья.


Share my life,
Take me for what I am.
'Cause I'll never change,
All my colors for you.
Take my love,
I'll never ask for too much,
Just all that you are
And everything that you do.
Whitney Houston «I Have Nothing»

После недель штормов и туманов в комнате 407/4 наконец-то установилась тихая ясная погода. В точности такая же, как на улице, где балом правил юный месяц апрель. Снег сошёл давным-давно, золотое весеннее солнце просушило разбитый асфальт и утоптанные грунтовки, деревья заканчивали последние приготовления, чтобы облачиться в новенькие зелёные одежды. Словом, гулять по студгородку стало одно удовольствие.
Валька и Серый неспешно шли домой из университета, где случайно столкнулись у самого выхода, и обсуждали самый романтичный предмет на свете — квантовую физику. Как это обычно бывает, дорога закончилась раньше интересного разговора, и они, не сговариваясь, прошли мимо родного общежития. Тезис о невозможности адекватно понимать явления микромира с бытовой точки зрения привёл к дискуссии, посвящённой принципиальной ограниченности человеческого восприятия в целом.
— Ну, не знаю, — щурился в яркую небесную синеву Валька. — Лично меня устраивают и видимый световой спектр, и доступный звуковой диапазон, и прочие вкусы-запахи. Вот сейчас, например, идёшь, а всё кругом такое, — он потянул носом воздух, — такое чистое, свежее, обновлённое. Птички вон щебечут. Какой смысл искать от добра добра?
— Тут без пробы сложно судить, — Серый тоже запрокинул голову к начинающим зеленеть верхушкам старых берёз. — Но я с тобой согласен: весна — отличное время года.
— Она тебе больше всех нравится?
— Сложно ответить однозначно. Мне есть за что любить и осень, и лето, и зиму. Каждый сезон хорош по-своему, поэтому не вижу смысла выделять из них один-единственный. Это Олежу хлебом не корми — дай повыбирать самое лучшее. Он, кстати, официально предпочитает именно весну.
— А на самом деле нет?
— Как мне кажется, на самом деле ему глубоко безразлична погода за окном. Главное, чтобы одежда подходящая была.
— Не понимаю. Зачем, в таком случае, нужно его «официально»?
— Вдруг кто-нибудь поинтересуется. Тогда Олежа не просто ответит, но ещё и рационально обоснует выбор. Ты не представляешь, сколько он в своё время по этому вопросу заморачивался. Даже таблицу чертил: с плюсами и минусами каждого времени года.
— Однако, — удивительно, как в одном человеке могут уживаться такие противоречивые черты? Те же «плюшкинизм» и гусарская щедрость, например. — И что, у него ко всему такой подход? К вещам, к людям?
— Практически. Если, конечно, не случается любовь с первого взгляда, как с Настасьей. А до этого столько девчонок рыдать заставил — мне и то неудобно было.
— Только девчонок? — Валька прикусил язык, но поздно. Надо же было вспомнить дурацкую историю с «зажиманиями»! Только отчего Серый так долго молчит?
— Это было в одиннадцатом классе, после летних каникул. Олежа без меня съездил в лагерь на море, где умудрился соблазнить свою первую девушку. Теоретически он давно был подкован — вот и на практике опробовал. Но главный-то фокус в чём? Чтобы выбирать, надо иметь представление обо всех вариантах. В том числе и, м-м, однополовых. Короче, он полтора месяца выедал мой мозг чайной ложечкой. А потом свинтил после первого поцелуя.
— Почему? — от неловкости за свою беспардонность Вальке хотелось провалиться сквозь землю, но кто бы удержался от вопроса?
— Сказал, что на инцест он не подписывался. Собственно, кроме этого больше ни разу ничего не было, а то, насколько Олежа свободно подходит к данной теме, — преимущественно эпатаж и рисовка.
— Ясно, — ну-с, выяснил? Успокоил ревнивое чудовище внутри? Как теперь в глаза смотреть будешь?
Дорога вывела путников к развилке: прямо пойдёшь — в лес забредёшь, направо пойдёшь — назад круг сделаешь.
— Домой?
— Угу.
— Эй, всё нормально. Это же не какой-то великий секрет, особенно от тебя. Зато теперь ты будешь правильнее его понимать.
«Особенно от тебя», — сердце окатило жаркой волной. «Правильнее понимать», — ядовито напомнила зеленоглазая, острозубая тварь, которой тут же приказали заткнуться. Олег — слишком важная часть жизни Серого, не считаться с ним просто невозможно.
— Вот, держи, — Валька машинально повернулся к спутнику, и вся страдальческая рефлексия мигом вылетела у него из головы.
Непостоянный цвет глаз Серого сейчас в точности отражал нежный оттенок лепестков пролески, которую он держал в руке.
— Спасибо, — так горячо Валька не краснел ещё ни разу в жизни.
— Пожалуйста. Скоро их в лесу будет — видимо не видимо. Тогда назначим день и пойдём гулять, да?
— Да, — тысячу, сто тысяч раз да! Куда угодно, когда угодно, только бы вместе.

Отношения между ними складывались непонятно. Вроде бы никаких особенных перемен не произошло: Валькину душу всё так же согревали дружелюбием и ненавязчивой, каждодневной заботой. Просто исчез мерзкий ползучий страх ненароком выдать себя и быть отвергнутым, когда-то отравлявший самые светлые минуты. Теперь Валька имел полное право смотреть, улыбаться и смущаться, когда ему улыбались в ответ. Ещё случалось, что они встречались глазами и на миг замирали, ведя безмолвный разговор. Так порой Серый «переговаривался» с Олегом: мимолётная гримаса, тихое ответное фырканье — а кажется, будто всё на свете обсудили и по полочкам разложили. Валька всегда страшно завидовал этой способности — и вот научился сам.

«Ты очень красивый».
«Правда?».
«Когда я врал?».
«Никогда. Почему ты не подходишь?».
«Жду».
«Чего?».
«Кого. Тебя».
Меня. Валька плавился от сладости этой мысли, ему до мурашек хотелось большего, но проклятая стеснительность позволяла лишь ходить по самому краешку.

Дневной сон — тягостная повинность, когда ты детсадовец, и неземное счастье, когда студент. «Полтора часа!» — думал Валька, прискакавший в общежитие раньше обычного. Конечно, было бы неплохо сначала перекусить, только спать хотелось с совсем уж страшной силой. «Передремну, потом Серый с Олегом вернутся, будем ужин готовить», — Валька плотно задёрнул шторы. Проверил, что дверь закрыта на один оборот ключа — как всегда, когда дома кто-то был, но не хотел видеть чужих, — и блаженно вытянулся на постели.
Его разбудило чьё-то близкое присутствие. Неопасное, поэтому Валька позволил себе выплывать из сна постепенно. Обоняние слегка щекотал можжевеловый запах, но всамделишный или воображаемый разобрать не получалось. По щеке мазнуло теплом, как рукой рядом провели. В ответ Валька улыбнулся расслабленным счастьем: это же ты здесь?
Конечно, я.
Смотреть на Серого из-под ресниц было приятно особенным, утончённым удовольствием.
— Валь, — шёпот тише дыхания.
— Да?
— Можно, я тебя поцелую?
— Можно.
Прикосновение губ к губам: горячее, сухое, очень-очень нежное. Замирает время, замирает сердце. «Любимый!». Не оторваться, только воздух в лёгких вдруг вздумывает закончиться.
— Красивый, — шепчет Серый, — какой же ты красивый, — и в глазах его тёмная, безлунная ночь. Тогда Валька решается, обвивает руками за шею: — Иди ко мне, — но в этот миг в секции кто-то шумно роняет на пол что-то железное, матерится, и двое шарахаются друг от друга перепуганными мартовскими котами.
— Общага, — кривится Серый, а Валька молчит и улыбается про себя: пускай общага, не страшно. У них впереди есть целая огромная жизнь. Они ещё всё-всё успеют.

***

Олег Воевода дураком не был. Он прекрасно понимал природу происходящего между двумя другими обитателями общей комнаты, однако не вмешивался. Более того, его отношение к «третьему лишнему» сделалось самым человечным за всё время их знакомства.
— Это как в поговорке? «Любишь меня — люби и моего Захарова»?
Сразу после занятий официальные влюблённые умотали в город на сеанс свеженьких «Звёздных войн», оставив влюблённых неофициальных сумерничать вдвоём. Сидеть на кровати бок о бок, пряча в складках покрывала крепкое сплетение пальцев, и вполголоса разговаривать, пока в комнату по капле затапливает синий весенний вечер.
— В начале — да. Но теперь, мне кажется, он ценит тебя самого по себе, как личность. Второй взгляд оказался вернее первого; жалко лишь, что он вообще понадобился. Моя вина.
— Ничего подобного! Если б не ты, то не было бы ни второго, ни следующих взглядов. Да и меня самого тоже, — Валька покусал губу. — Знаю, для тебя глупо прозвучит, только всё равно скажу: я перед тобой в неоплатнейшем долгу, и когда понадобится…
— Не понадобится, — перебил Серый благодарное словоизлияние. — Не долги это, а нормальные человеческие взаимоотношения. Не без гиперопеки, конечно — есть у меня такой психологический пунктик, — но тем не менее.
— Знаешь, мне как-то с трудом верится в «нормальные». Очень уж редко они встречаются.
— В том-то и суть, что не редко, просто у тебя так сложилось… Валь, прости, если лезу грязными сапогами в душу, но я абсолютно не понимаю твоих родителей. Как можно было воспитать доброго, смелого, отзывчивого человека с настолько низкой самооценкой? Отпустить в жизнь, не привив ему элементарные способности самозащиты?
Валька шумно вздохнул и уткнулся носом Серому в плечо.
— Не «родителей», Серёж, — невнятно поправил он. — Маму. Отчим с нами всего полтора года живёт.
— Она тебя одна воспитывала?
— Угу. Папа умер, когда мне было четыре — перитонит, слишком поздно вызвали «скорую».
Молчаливое, крепкое объятие, как жест поддержки.
— Знаешь, зимой, на каникулах, я решил уйти насовсем, — давно копившиеся под сердцем слова хлестали неудержимым потоком. — В самом деле: отчиму я досадное напоминание о папе, у мамы скоро родится мой брат. Ну, или сестра — пока не понятно. Им втроём будет хорошо, а я один как-нибудь да приспособлюсь.
— Больше не один. У тебя есть я и, в определённой степени, Олежа. Мы всегда поможем, не сомневайся.
— Даже через год? Когда закончите универ?
— Пф, звучит так, будто "корочки" диплома способны в корне переменить настоящие чувства.
«Это тебе, слышишь? — с нажимом сказал внутренний голос. — Это для тебя, а ты всё стесняешься, трусишь, пусть и хочешь до нестерпимого стояка по утрам, когда исподтишка наблюдаешь, как он одевается на пробежку».
Набраться смелости во второй раз было проще, чем в первый. Кажется, или губы Серого стали ещё слаще? Невозможно тяжело оторваться, но он давно мечтает попробовать на вкус бархатистую кожу шеи, особенно на перегибе к плечу. Может быть, даже прикусить — вот так, ощутимо, но не до багрового клейма.
— Эй-эй, полегче! У нас дверь открыта.
К дьяволу дверь. Слушай, зачем они нашили на рубашку такое дикое количество пуговиц?
— Нет, нельзя, Олежа с Настькой скоро вернутся.
Мы успеем.
— Валя, Валя, Валя, погоди, не надо, я не хочу наспех, я хочу видеть тебя, наслаждаться тобой…
Крайне неохотно, но Валька отступил: — Тогда давай хотя бы целоваться, пока со мной не случился приступ острой сероволчьей недостаточности.
— Не случится, уж я постараюсь, — Серый подтвердил слова крепким поцелуем. — Омут ты мой тихий.

***

С наступлением тепла Олег перенёс «попопища» на лоно природы и теперь объявлялся в комнате наскоками «переодеться-поесть-поспать».
— Настасья не обижается, что ты периодически от её ужинов сбегаешь? — однажды поинтересовался Серый.
— Понятия не имею. Но если я буду жить только на их диетической жрачке, то скоро ножки протяну, — Воевода бухнул к себе в тарелку добавку наваристого борща. — Валёк, ты со мной?
— Угу, — Валька как раз подъедал первую порцию.
— Серёга?
— Половину от того, что себе положил. Там на завтра останется?
— Лишь счастливчику, который первым прискачет в обед.
— Понятно, значит Захарову. Валентин, можешь не стесняться — мы в столовку сходим.
Олег скорчил гримасу: «Добрый ты, Серый, местами чересчур», — однако поправлять друга не стал.
— А давайте я картошки сварю! — Вальке было до ужаса некомфортно: он получался совсем уж каким-то тунеядцем-троглодитом. — Я научился, честное слово, и в морозилке сало осталось.
Воевода одобрительно хлопнул добровольца по плечу, повернулся к Серому: — Видал, какого человечищу мы воспитали?
— Олежа, боюсь тебя разочаровать, но он всегда таким был. Принимаем предложение?
— Принимаем. Валюх, хлеб не покупай: мы из буфета пирожков притянем. Они стали печь шикарные пирожки с рыбой — не иначе, как тайное Серёгино влияние.
Беспечная трепотня перескочила на универ, а Валька в который раз поймал себя на любопытствующей мысли: где Серый мог научиться так потрясающе готовить?

Картошка получилась идеальной: не жёсткая, не разваренная, в меру рассыпчатая. Валька закутал кастрюлю отведённым специально под эти нужды куском шерстяного пледа и собрался идти подогревать себе вчерашний борщ.
— Здорово, Валюха! — вернувшийся домой Олег выгрузил на стол пакет обещанных пирожков. — Ещё не обедал?
— Привет. Нет, только приготовить успел. Картошка укутанная стоит.
— Ответственная ты личность, — прищёлкнул языком Воевода. — Да разогревай, не стесняйся. Я Серого подожду — его тётки с кафедры отловили, но, вроде бы, ненадолго.
— Тогда и я подожду, — Валька вернул кастрюлю на подставку под горячее.
Олег добродушно хмыкнул: — Ишь, компанейский. Ладно, ждём вместе. За одно обсудим кое-что.
Валька подобрался: после такого начала жизненный опыт приятного разговора не сулил.
— Садись и не напрягайся: чай, не у стоматолога на приёме. Я хочу не столько поговорить, сколько рассказать. Конечно, рано или поздно ты бы и от Серёги всё узнал, только я считаю, что по-правильному надо сейчас.
Валька обратился в слух.
— Валентин, я ни капли не сомневаюсь в серьёзности происходящего между вами. Сразу скажу: до тех пор, пока Серый счастлив, мне плевать, с кем именно — девушкой, парнем или кракозяброй с альфы Центавра. По качествам характера и отношению к моему другу твоя кандидатура меня вполне устраивает. Вот почему я вообще затеял наш разговор.
Обычно мы стараемся не афишировать тот момент, что у Серёги всей родни — двоюродная тётка с материнской стороны. У которой, естественно, есть своя семья, поэтому он выходит практически детдомовцем.
Я помню его маму — когда мы познакомились в школе, она ещё была жива. Носила под сердцем будущего брата или сестру Серого.
Рассказчик нахмурился и замолчал.
— Её сбил какой-то столичный мудак на иномарке, — после паузы продолжил он. — Ублюдка так и не нашли, но я искренне желаю суке гореть в аду до конца мира. В том числе потому, что после похорон Серёгин отец начал выпивать. Ты не представляешь, каким редким человеком он был: инженер-золотые руки, знал пару языков, играл на гитаре, как бог или Джими Хендрикс. Но бухло — это такая дрянь… Дьявол, даже мне, постороннему школяру, невозможно было смотреть, как Дим Юрьич медленно себя убивает, что уж про Серёгу говорить. Он ведь не просто так алкоголь крепче пива на дух не переносит. Да и пиво — не больше бутылки, смешная доза. Курит, кстати, тоже исключительно за компанию со мной: мол, какая разница, сам я дымлю или ваш дым нюхаю?
В общем, оттуда у Серого и кулинарные навыки, и умение чинить всё, что чинится, и медицинские познания, и до фига всего прочего. Отец прожил с ним ровно до совершеннолетия, а потом угостился палёным спиртом под Новый год — и не стало Дим Юрьича. Само собой, тётка Серёгу не бросает, мои родители тоже к нему как к родному, только всё равно — это не то.
Олег грузно встал из-за стола. Тяжело посмотрел на слившегося с мебелью Вальку: — Валентин, полагаю, ты навряд ли представляешь всю бесценность ваших отношений. Я не буду сотрясать воздух пустыми угрозами, но запомни: за Серого я на что угодно пойду. Без оговорок.
— Я тоже, — Валька с поразительной лёгкостью выдержал многотонную синеву взгляда собеседника.
— Значит, мы друг друга поняли, — Воевода приподнял уголки губ в подобии усмешки, и тут дверь открылась.
— Все в сборе, как я посмотрю, — Серый с порога поймал необычную серьёзность атмосферы. Быстро просканировал обоих соседей рентгеном прищуренных глаз: всё ли в порядке? — и расслабился, получив ответом дружное «Всё!». — Обедали?
— Тебя ждём, желудочный сок вырабатываем, — как обычно, Олег говорил «за себя и за того парня». — Валёк вон чуть ли не в голодные обмороки падает.
— Тогда надо срочно исправлять положение. Накрывайте потихоньку на стол, я покуда переоденусь и руки помою. Есть ведь, чем накрывать?
— А то! — Валька деловито полез за тарелками.

Вечером он позвонил маме, и впервые ему не пришлось совершать над собой усилие, набирая первые цифры номера.

***

— Короче, ночевать меня не ждите, — за ранним субботним ужином объявил Олег. — Завтра вернусь. Наверное.
— Выжил-таки Маргошу на выходные? — многозначительно покосился на него друг.
— Ничего, пускай родителей проведает, — с хищным превкушением осклабился Воевода. — А то меня вся эта торопливость уже стала порядком раздражать.
— Вы только особенности местной шумоизоляции учитывайте, если не хотите, чтобы всё крыло сбежалось в секцию из-за двери советы давать.
— Молча пускай завидуют, советчики, — отрубил непревзойдённый герой-любовник, отодвигая опустевшую тарелку. — Ладушки, вы тоже тут не скучайте, — он поднялся из-за стола.
— Погоди, Казанова, а посуду за тебя кто мыть будет?
— Валёк. Всё, пока-пока, меня Настюха заждалась.
— Ни капли совести, — покачал головой Серый вслед захлопнувшейся двери.
— Он макароны варил, — вступился за Воеводу Валька. — И салат делал.
— Угу, перетрудился, не иначе. Будешь добавку?
— А есть?
— Для тебя найдём.

Возможность была редчайшей, и у Вальки от нервного напряжения даже стали слегка подрагивать пальцы. Последующая деятельность превратилась в недлинный список, из которого методично вычёркивались пункт за пунктом. Закончить ужин: готово. Помыть посуду: готово. Убрать со стола: готово. Занести в комнату обувь с порога, закрыть замок на два с половиной оборота, чтобы даже ключом не открывался. Всё.
— Ну-с, есть предложения на вечер?
Дурацкий вопрос, ещё успел подумать Валька перед тем, как наглухо отключил свою рациональную часть сознания. Для исполнения его давно лелеемых планов в ней не существовало и следа необходимости.

Формально говоря, он не был девственником. Знаковое событие случилось на выпускном вечере в тёмном кабинете химии, куда слегка пьяного, а потому присутствующего в реальности лишь частично Вальку увлекла единственная золотая медалистка выпуска. Глядя на неё в обычной жизни никак нельзя было догадаться, что милая скромная девушка способна разложить симпатичного одноклассника на парте, несколькими движениями заставить его член обрести каменную твёрдость и, изящным движением облачив вздыбленный орган в силикон презерватива, оседлать объект желания. Из-за «резинки» или бродящего в крови алкоголя, но Валька умудрился продержаться достаточно долго, что по достоинству оценила его партнёрша.
— А ты неплох, Захаров, — заметила она, заворачивая в салфетку использованное средство контрацепции. — Жаль, мы раньше не договорились.
Валька промолчал: его вдруг накрыло дурнотой.
— До сортира доберёшься? — заботливо осведомилась одноклассница.
— Угу.
— Тогда я пошла. Не задерживайся здесь.
Вальке повезло дойти до туалетов ни на кого не наткнувшись. Там он с горем пополам привёл себя в порядок, а потом вторая тошнотная волна заставила его ещё минут десять провести в обнимку с «белым другом».
Результатом всей истории стало практическое, но нечёткое представление о сексе. Конечно, бурное воображение вносило определенную лепту, однако жизнь играючи продемонстрировала: прежнее — не более, чем бледная тень настоящего.

Он целовал Серого, умирая от жадности: хотелось ещё, ещё, ещё, больше, сильнее.
— Две-ерь!
— Я закрыл, — проклятие, почему эти пуговицы такие вёрткие?!
— Шумят, народ по домам возвра…
Валька перехватил кисть партнёра и раскрытой ладонью прижал к своему паху, где тесноту ширинки рвало возбуждённое до предела естество. Да, вот чего он хотел! Диковатого взгляда затопивших радужку новолуний зрачков, глухого низкого рыка, и чтоб до кровати полшага, и футболку — в сторону, и неудобные джинсы соскальзывают одним движением, прихватив с собой нижнее бельё.
— Кр-расивый!
«Я? Ах-х!» — кожа на кончиках пальцев гитариста всегда загрубелая, а соски такие чувствительные — Валька даже представить себе не мог…
— Кричать нельзя, — предупредил Серый, левой рукой фиксируя Валькины запястья за головой. С дразнящей медлительностью огладил жёсткой ладонью бока, живот, скользнул ниже.
— Издевае?.. М-м-м! — нет, когда твой стон запирают поцелуем, тоже приятно, однако хотелось бы кое-чего другого. Валька ужом вывернулся из захвата и перевернул их, очутившись сверху.
— Что там было нельзя? — он совсем по-Олеговски заломил бровь и утёк вниз.
— Валя!
Неоспоримое преимущество домашних брюк над джинсами заключается в отсутствии у них молний и тугих пуговиц. Достаточно всего лишь оттянуть широкую резинку пояса, чтобы получить доступ к вожделенной, горячей, нежно-гладкой плоти.
— Сумасошёлчтотыделаешь!
А на вкус очень даже ничего. Жалко, глубоко взять в рот пока не получается, но он обязательно будет практиковаться.
— Ва-аля!
— Кричать нельзя, — мстительно напомнил Валька, на секунду отрываясь от своего увлекательного занятия.
— Не смогу долго!
«И не надо. Мне интересно: какой ты?».
Семя оказалось горьким и его было так много, что Валька едва не захлебнулся. «Терпимо», — он слизнул с головки последние капли. Потянулся к собственному паху, громогласно требующему разрядки, и вновь оказался на спине, вдавленным в матрас сильным жилистым телом.
— Услуга за услугу? — не в волчьей манере мурлыкнул ему на ухо Серый.
— Я и двух движений не выдержу, — честно предупредил Валька.
— Сейчас проверим.
Проверка неожиданно затянулась. Валька бессильно царапал простынь, заходясь в беззвучном крике, умоляя: давай же, давай! И когда страсть взорвалась тысячей солнц, умер, чтобы через кратчайшую вечность вновь возродиться в том же теле, на той же кровати, в той же вселенной, но совсем-совсем другим.
— Ох, и омут! — Серый сытым зверем вытянулся рядом. — Чёрт на чёрте и чертом погоняет!
Валька покраснел: это комплимент или намёк, что ему следовало бы вести себя целомудреннее?
— Люблю тебя, — разрешил сомнения Серый, прижимаясь губами к Валькиному виску.
— Я тебя тоже. Крепче жизни.
— Ну, это мы проверять не будем, согласен?
— Согласен.
— В секции вроде бы притихли: пойдёшь в душевую?
— А ты?
— А потом я.
— А потом?
— Накатим по чайку и повторим. Пару раз, м? Надо же мне перезнакомиться со всей твоей нечистью.

@темы: by me, original, Трое из четыреста седьмой