~rakuen
И может быть это так глупо: В предельную цель возводить Наивную детскую сказку. Но ради нее стоит жить!
Название: "Они студентами были"
Автор: ~rakuen
Бета: учебник Розенталя и "памятка редактора" от baddcat
Размер: макси
Пейринг: м/ж, м/м, м/м/м
Категория: слэш, вторым планом — гет
Жанр: повседневность, романтика, где-то hurt/comfort
Рейтинг: R
Предупреждения: никаких, кроме предусмотренных рейтингом
Краткое содержание: судьба — тётка неласковая. Живёшь себе спокойно, никого не трогаешь, а она вдруг — р-раз! — как вышвырнет тебя из зоны комфорта, как раскатает по асфальту колёсами любви — света белого не взвидишь. Сквозь мрак пройдёшь, себя найдёшь, верных друзей обретёшь. Потом оглянешься назад: это я там был? Это я таким был? И от всей души скажешь злыдне-судьбе: "Спасибо!". Только ей-то что до твоих проклятий и благодарностей? У неё просто работа такая, сероволчья.


Судьбу конём не объедешь.
Народная мудрость

Что-то сломалось. Валька бы не сумел дать имя этому «чему-то» — тем более, внешне всё оставалось по-прежнему — только нутром чуял: в тонком взаимопонимании, появившемся между ним и Серым после новогодних событий, случился сбой. Он не понимал причины, из-за чего не мог даже попытаться исправить положение, и оттого с каждым днём маялся всё сильнее.
Между тем, сосед семимильными шагами двигался к выздоровлению. Через три дня после инцидента он пошёл на пары, оставив без внимания неодобрительную гримасу Олега и сердито рявкнув на Вальку, осмелившегося вслух высказать робкий протест. Правда, через полтора часа вернулся, лёг на кровать, не переодевшись в домашнее, и до самого вечера почти не шевелился.
Это было в четверг, седьмого числа. После ужина Валька ушёл в вестибюль к телефону — звонить домой и объяснять, почему не приедет на предстоящие длинные выходные. В прошлые переговоры мама впервые спросила, ждать ли его на праздники, но радостное «Конечно!» умерло на губах после того, как она добавила: «Ремонт посмотришь — мне, например, очень нравится». И вместо согласия Валька попросил время на раздумье: мол, с учёбой завал, кататься особенно некогда — однако решение принял уже тогда. Он не хотел видеть, во что превратилось место, которое пятнадцать лет считал своим персональным убежищем.
Естественно, невнятный отказ расстроил маму, отчего Валькино настроение тоже сравнялось с уровнем цокольного этажа. Горестно вздыхая, он вернулся в секцию и неслышно приоткрыл дверь комнаты: как правильные хозяева, соседи поддерживали замок и петли в идеальном состоянии.
— Серёг, ну будет тебе. Сам же всегда говоришь: не надо торопить события.
Тихий разговор обратил невольного подслушивающего в соляной столб.
— Олежа, не могу я больше, понимаешь, не могу. Это унизительно, чёрт возьми!
— Болеть унизительно? Чушь какая!
— Нашёл болезнь — сраную царапину.
— Сраная она или нет, дай себе время восстановиться, а мне — редчайший шанс за тобой поухаживать. Я ведь тоже тебе друг, не забыл? Чем плохо принять от меня помощь?
— Ничем. Прости. Просто я не привык.
— Ох, Волчара, чудо ты серое! Со всеми нянчишься, а как сам в беде, так сразу начинаешь: «не привык», «бла-бла-бла». Разве это годится?
— Не со всеми, не преувеличивай степень моего альтруизма. Однако согласен — подход в корне неверный. Буду перевоспитываться.
— Вот и договорились. Обмоем чаем? Настька как раз ватрушек передала.
— Обмоем. Где там Захаров?
Тут Валька аккуратно прикрыл дверь, пошумел в секции и, наконец, официально вошёл.
Чего у него в душе было больше — ревности или радости — не взялся бы определить даже египетский суд мёртвых.

Март постепенно вспоминал, что на самом деле он — весенний месяц. Сугробы таяли на глазах, грозя превратить студенческий городок в подобие Венеции, только без архитектурных достопримечательностей. Вот почему витать в облаках по дороге из корпуса в общежитие категорически не рекомендовалось, однако Вальке пока было не до здравых рассуждений. Грязно-снежная каша под ногами — недостойная внимания мелочь, особенно сейчас, когда в комнате 407/4 закручивается нечто непонятное, но важное. Два дня назад Серый перебрался обратно на второй ярус, проделав рокировку в Валькино отсутствие. С одной стороны, знак был несомненно добрым: сосед выздоровел настолько, что мог позволить себе забираться на верхний этаж. А с другой: почему втихаря? Почему даже полсловом не озвучил своё намерение? И вообще, отчего Олег опять смотрит на Вальку в точности, как в первые месяцы их знакомства? Словно последний по незнанию вновь умудрился где-то перейти дорожку самодержцу Воеводе. «А может, мне всё кажется? Весеннее обострение паранойи на фоне безответной влюблённости? — Валька обогнул по стёкла заляпанную зелёную „ниву“, которую какой-то альтернативно одарённый гражданин припарковал у самого крыльца общежития. — Как бы разузнать наверняка?». Он взмахнул пропуском перед скучающим охранником в будке и легко взбежал на свой этаж.
Дверь четвёртой комнаты четыреста седьмой секции была открыта нараспашку. «Не понял?». Однако стоило войти, и всё стало очевиднее белого дня. «Ох, нет!».
Первым бросался в глаза девственно чистый стол Серого, возле которого больше не стояло его кресло. Вторым — раздутая дорожная сумка посреди комнаты. Третьим — скатанный матрас на втором ярусе сдвоенной кровати.
— Захаров? Рановато ты сегодня.
Валька вздрогнул и посторонился, давая соседу возможность пройти.
— Лекцию по физике отменили, — автоматически объяснил он. Тряхнул головой, отгоняя призрак светской беседы. — Серёж, что случилось?
— Ничего, — Серый взвалил на плечо собранную сумку. — Съезжаю.
— Куда?
— В город.
В город. Валька вдруг ясно почувствовал вес атмосферного столба, который, как говорят, давит на каждого обитателя дна воздушного океана.
— Почему? — спросил он одними губами.
— Потому что, — грубо ответил уезжающий.
— Серёж…
— Захаров, дай пройти.
Оказывается Валька умудрился перекрыть выход из комнаты, но вместо того, чтобы привычно уступить, он вдруг закусил удила.
— Сначала ответь, почему ты уезжаешь?
— Захаров, — угроза в низком рыке была более, чем осязаемой.
А они, оказывается, почти одного роста. Вот ведь странность, отчего он всегда чувствовал себя ниже?
— Не пущу.
— Валентин!
Валька бестрепетно выдержал гневный взгляд из серой стали. «Можешь попробовать прорваться силой, но учти: я стану сопротивляться». Серый ощерился. Шагнул вперёд, совсем-совсем близко.
— Не пустишь, значит? Так понравилось, когда Олежа тебя по углам зажимал, что и от меня на такие знаки внимания согласен?
Благоразумная Валькина часть выключилась с громким щелчком, предоставив полную свободу своей нерассуждающей, импульсивной близняшке: — Согласен!
Словно в замедленной съёмке он видел, как яростный прищур распахивается недоверчивым изумлением, как Серый отступает: «Не врёшь?» — «Нет, конечно!». И радость, щекотными пузырьками поднимающаяся из живота к гортани: «Если ты сейчас мне не поверишь, захочешь подтверждения — то я тебя поцелую, понял?».
Должно быть, он слишком громко подумал последнюю мысль.
— Ну уж нет! — у Серого злым тиком дёрнулась щека. — Не будет этого, слышишь? Никогда!
Он рванулся к выходу, напролом, как пушинку отбрасывая Вальку прочь с дороги. Шарахнул дверью — в вестибюле штукатурка посыпалась. И вместе с нею рассыпались, в асбестовую пыль разлетелись все глупые, наивные, неосуществимые, но такие сладкие Валькины мечты.

***

С того дня время перестало существовать. Точнее, его река вдруг изменила русло, оставив Вальку в илистой стоячей воде старицы. Он не видел в этом особого смысла, но зачем-то продолжал есть, спать, ходить на занятия — как единожды заведённая механическая игрушка. «Ещё лет пятьдесят, если повезет — сорок, — размышлял Валька ночами, пялясь в потолок и слушая мерное дыхание спящего Олега. — Долго, только что поделать? Не топиться же идти». После неудачной новогодней попытки мысли о самоубийстве вызывали у него стойкое отвращение.
Неизвестно, как Серый объяснил другу решение о переезде, но никаких репрессий для Вальки оно не принесло. Оставшиеся вдвоём жители четвёртой комнаты поддерживали вежливые соседские отношения, обмениваясь исключительно бытовыми фразами о том, что купить, что приготовить, кто во сколько вернётся с пар и тому подобным. Правда иногда Вальке казалось, будто он боковым зрением замечает задумчиво-оценивающий взгляд Воеводы в свою сторону. Тем не менее, вербально произошедшие в составе жильцов перемены они ни разу не обсуждали.

Неделю или полторы спустя, за мирным ужином, когда ничто не предвещало беды, Олег мимоходом заметил: — И всё-таки надо было тогда тебя трахнуть.
Валька подавился фрикаделькой.
— Не нервничай, Валюха, — хотя под таким пронизывающим взглядом и памятник занервничал бы. — История не знает сослагательного наклонения. А жаль.
— Почему? — наконец прокашлялся Валька.
— Потому что я не верю, будто ты был бы нужен ему порченым. Ладно, проехали. Слушай внимательно и запоминай. Завтра у нас отменили первые две пары, это раз. Парковый, двенадцать, квартира тридцать один, это два. Не переубедишь его вернуться — сам тоже можешь не приходить, это три. Вопросы по существу?
— Нет вопросов, — а те, что теснятся на языке, существенными не считаются. «Завтра», — Валька подобрался, словно перед прыжком с моста. Понятие времени больше не было умозрительной абстракцией.

***

Если бы ему кто-нибудь задал вопрос: «Слушай, а зачем ты бегаешь?» — Серый бы ответил: «Для синхронизации». Себя с собой, себя с миром. Бег отключал суетливый разум, оставлял наедине с ощущениями работы мышц, биения сердца, ритма дыхания. Реальность сужалась до петляющей между деревьев тропки или асфальта парковой дорожки, до глухого стука подошв, до скольжения вдоль кожи воздушных потоков. Серый с трудом представлял, как люди могут нормально жить, не счищая с себя хоть иногда липкую грязь бытовой суеты, неважных тревог, мелочных обид. Не встречаясь с собой лицом к лицу, без прикрас и осуждения. Ежеутренние полтора часа были невеликой платой за душевную гармонию; он привык к ним так же, как привыкают мыть руки перед едой. В частности поэтому вынужденные недели бездействия после идиотского ранения превратились для него в настолько тяжёлое испытание.
Олежа, кстати, прекрасно понимал суть происходящего: у него была своя собственная перезагрузка в виде боксёрского мешка в качалке общежития. Пускай не каждый день, но пару-тройку раз в неделю он методично отрабатывал удары на спортивном инвентаре, сражаясь с воображаемым противником. Здесь тоже заключалось различие между ними: то, что Серый искал внутри, Олег находил вовне. Идеально подогнанные шестерни противоположностей, где самой сложной формы зубцу соответствовала на микронном уровне подходящая впадина, соединяли их в единый сложный механизм дружбы. Серый чётко знал: если содрать с него шкуру, то на изнанке можно будет легко прочесть намертво выжженное клеймо «Олежа — друг».

Рядом с которым, похоже, теперь появилось второе: «Валя — любимый».

Серый ускорился. Говоря откровенно, он не любил бегать по парку: нет того простора, свободы выбора троп и направлений, как в лесу или в поле. Но что поделать, теперь он жил там, где ни лесами, ни полями и близко не пахло.
«Серёга, я не понимаю. Давай перетрём с комендой: что она, не найдёт куда Валька пристроить?».
«Олежа, это не по-человечески. Всё равно, как взять с улицы котёнка, отогреть, приручить, а потом отдать за ненадобностью совершенно чужим, равнодушным людям».
Поворот, поворот. Мало места — приходится бегать кругами и петлями.
«Дружище, он тебе что-то сделал?».
«Нет».
«Тогда почему ты не хочешь жить на одной территории с ним?».
«Потому что всё вышло так, как у нас с тобой обычно бывает: ты поиграл и забыл, а я… я влюбился».
Быстрее! Сердце заходится в некомфортном темпе, лёгкие работают, как кузнечные мехи. Долго ему так не выдержать.
«Бля, Серёга! Ой, бля…».
«Всё, закончилось кино про верных друзей?».
«Херню не неси. Я с тобой не из-за ориентации дружу. Но какое же бля… И, главное, было бы в кого! Слушай, но может, это несерьёзно? Давай по бабам, а? Медички будут в экстазе».
«Теперь ты херню несёшь. У меня не случается „несерьёзно“, забыл? А уж в каком экстазе от нашего загула будет Настасья — словами не передать».

Дружат и любят просто так, если, конечно, по-настоящему. Серый привык полагать индикатором «настоящести» меру добровольно взятых на себя обязательств за другого: наподобие тех, что сам нёс за Олежу и всех близких тому людей. Завершись стычка с Ильясом без кровопролития, возможно, на следующее утро получилось бы «добежать» до осознания, насколько важным вдруг стал для него навязанный сосед-первокурсник с огромными светло-карими глазищами на треугольном, неуловимо кошачьем лице. Разложить чувства по полочкам, спокойно решить, что делать дальше, а не медленно сходить с ума в замкнутом пространстве комнаты, получив откровение кирпичом по темени во время застольной болтовни. Серому было безразлично собственное отклонение от принятых норм — ещё в школе, обдумав первый опыт с симпатичной одноклассницей, он пришёл к выводу об одинаковости механики процесса с любым партнёром. Следовательно, принципиальное значение имеет только эмоциональная связь между участниками действа, обязательная разнополость которых — общественный стереотип, уходящий корнями в биологию вида Homo Sapiens. Таким образом, сама по себе инаковость вреда не несла, однако могла привести к серьёзным неприятностям у лучшего друга и любимого. Вот в чём заключалась её опасность, а исправить положение немедленно мешала треклятая, никак не желающая затягиваться рана.

Всё-таки, нельзя настолько резко останавливаться, кардиосистема спасибо не скажет. Но раз уж на то пошло, то и разгоняться до таких скоростей тоже пока не стоит: левый бок болит, как сволочь.
Неудачно, чертовски неудачно сложился его отъезд. Каких-то пять минут — и они бы разминулись, машина уже стояла под парами.
«Не пущу!».
Пребывавший в рассинхроне Серый был уверен, что злая, пошлая фраза одним махом разрубит все непрочные ниточки, которые успели протянуться между ними за несколько недель мира. И меньше всего ожидал золотом вспыхнувшего взгляда: «Согласен!».
— Дьявол! — у деревьев в парке кора такая же твёрдая, как и у их лесных сородичей. Серый оскалился: хренушки, никогда! Разлука позволит Захарову, как гриппом, переболеть втемяшевшейся глупостью, а Олежа проследит, чтобы не возникло осложнений. Сам же он вырвет, клыками выгрызет из души создающее столько проблем чувство. Оно не нужно никому из них троих, оно всё портит — и значит подлежит безжалостному уничтожению. Поэтому пока он будет нарезать круги в душном парке, дважды в день трястись в под завязку набитом автобусе и перебиваться подножным кормом вместо полноценной еды. Он заставит глупое сердце подчиниться воле — или… «Никаких „или“. Я обязан беречь их обоих, а значит справлюсь. Я справлюсь».

***

Тридцать первая квартира располагалась на последнем этаже старой пятиэтажки. Вальке пришлось порядком поплутать прежде, чем он нашёл дом — микрорайон не даром назывался «Парковым». Наградой за труды стала обитая тёмным дерматином дверь, при виде которой всю решительную уверенность как корова языком слизала. «Что я скажу? — Валька грыз костяшки пальцев, не имея сил поднять руку и нажать на прямоугольную кнопку звонка. — Он же открытым текстом дал понять: никогда». Да, но ведь Олег тоже неспроста завёл вчерашний разговор. «Вдруг я не справлюсь, провалю единственную попытку, как обычно, всё испорчу?». Нет, думать в критические моменты ему определённо не следует. Валька отключил мысли и позвонил.
Секунда. Две. Пять. Щелчок замка, открывается… Они встретились глазами буквально на удар сердца, а потом дверь захлопнулась прямо перед Валькиным носом. Так резко, что он рефлекторно покачнулся назад. «Всё. Поговорили».
По этажам гуляло эхо хлопка. Или это у Вальки в ушах никак не хотел улечься громкий звук? «Какая, собственно, разница?» — он прислонился к холодной стене, а потом и вовсе сполз на корточки. Надо уходить, ему не рады, ему нигде не рады, наверное, справедливо: он бесполезный, лишний, он…
Дверь открылась так же внезапно, как перед этим захлопнулась, выпуская стремительную серую молнию. Заметив, что на лестничной клетке она не одна, молния обернулась человеком у самого начала уходящих вниз ступеней.
— Ты здесь?
Валька молча кивнул, боясь не просто глаза отвести — моргнуть. О том, что людям надо дышать, он вообще позабыл.
— Заходи.

Мебели в единственной комнате почти не было: компьютер и тот стоял на полу, а вместо стола, похоже, использовали широкий подоконник. Серый сгрёб с узкой кровати кучу одежды, небрежно свалил её в угол на не до конца разобранные сумки: — Садись. Чаю?
Валька вновь кивнул китайским болванчиком. Слова не желали находиться, но, возможно, к лучшему: он был в том состоянии, когда брякнуть какую-нибудь глупость — раз плюнуть.
— Олежа сдал? — из кухни спросил хозяин. Валька бы и в третий раз кивнул, однако во время сообразил, что его не видят.
— Да.
— Ну, друг!

Чёрный чай «по-общаговски» — в чашке кружат тёмные листочки. Тусклый свет — на улице пасмурно, вот-вот пойдёт то ли дождь, то ли снег.
— Серёж, возвращайся.
Молчание.
— Не могу.
— Честное слово, я даже смотреть в твою сторону не буду, я… Чем хочешь поклянусь: ты меня замечать перестанешь!
— Валь, ну что ты несёшь. Как я смогу не замечать тебя? Как сам смогу не смотреть? Думаешь, если бы всё было так просто, я бы ушёл?
— Тебе противно?
— Нет. Погоди вскакивать! Дело же не в этом, дело в самой ситуации. Ты понимаешь, сколько геморроя можно получить за такие вот нетрадиционные связи? Как можно изломать себе жизнь?
— Никто не узнает!
— Шутишь? Общага — как деревня, здесь все всё и про всех знают. Валь, пойми, я не всесилен — однажды я не сумею защитить тебя. И потом, так подставлять Олежу тоже нельзя: он-то вообще никаким боком не виноват, что у его друга на двадцать втором году жизни прорезалась нестандартная ориентация. Самое правильное здесь: разбежаться и забыть, покуда забывать почти нечего.

Конечно, он прав. Груз на чашах весов совершенно не сопоставим. Валька поставил кружку с нетронутым чаем на пол. Подошёл к подоконнику, на краешке которого примостился гостеприимный хозяин, аккуратно забрал у Серого из рук его посуду и тоже отставил в сторону.
— Серёж, — очень близко, можно чувствовать чужое тепло, — не беспокойся о нас. Олег наверняка всё продумал и согласился с рисками, раз уж дал мне твой адрес. А я… я, конечно, тот еще воитель, но за себя постоять умею, правда-правда. Вместе мы со всем справимся, вот увидишь.
— Не знаю, не уверен, и вообще — так же неправильно! Ненормально, сплошные проблемы, как ты себе это представляешь…
Валька мягко закрыл ладонью рот излишне говорливого собеседника. Улыбнулся не без лукавства: знал бы Серый, сколько раз и в каких подробностях он себе всё представлял.
— Серёж, — твёрдые скулы, упрямый подбородок, а кожа — нежнее самого дорогого бархата. Горячие обветренные губы, подушечки пальцев царапает сухая корочка. — Возвращайся.

***

— Любопытный ты товарищ, Валентин, — вечером заметил Олег. — Рис подай.
Они готовили плов: большой казан, которого бы на несколько дней хватило. Хотя, если вдуматься, то Воеводе ничто не мешало столовничать у Насти, а Вальку предоставить его грустной дошираковой судьбе.
— Почему любопытный? — наверное оттого, что потерял страх задавать вопросы этому человеку.
— Потому. Обычно, когда Серёга так упрямится, уломать его даже мне не под силу. Не знаю уж, чем ты его соблазнил, да и знать не хочу, но результат меня устраивает.
— Он вернётся?
— Через две недели. А ведь не уболтай я тогда хозяйку взять плату за месяц вместо трёх, сидеть бы ему в городе до конца сессии.
Две недели. Совсем не срок.
— Ё-моё, Валюха, ты сейчас в точности, как обожравшийся халявной сметаны Жорик. Совесть-то поимей: может, окружающим неприятно смотреть на твои светло-синии мечтания.
Валька пристыженно сжался. Помрачневший Олег сердито надорвал упаковку крупы и высыпал всю пачку в глубокую миску: — На, иди промывай, пока вода более-менее чистой не станет.
— Угу.
— Блин, Валёк… Валентин. Только не надо делать такое лицо; схамил я, признаю. Беру свои слова назад, а то будто котёнка ударил.
— Проехали, — с ума сойти. Олег — и почти извинился! Неужели наконец признал Вальку таким же человеком, как он сам? Причём именно в тот момент, когда любой другой на его месте начинал бы плеваться даже при случайном взгляде на соседа. Чудеса.
Точнее, одно чудо. Обыкновенное. Серое.

Вплоть до самого дня возвращения Серый в общаге не появлялся. То ли давал Вальке возможность передумать в спокойной обстановке, то ли ещё по каким своим соображениям. Было это разумно, но бесполезно: поговорка «с глаз долой — из сердца вон» здесь не работала. Валька ждал с терпением караулящего мышиную норку кота и даже мысли не имел что-то переиначивать в своих чувствах.
Утром одного погожего апрельского денька Олег предупредил соседа: — Чтобы в шесть был дома, как штык. Будем вещи через дядь-Витю таскать.
— А почему не через главный вход?
— Потому что формально Серёга никуда не съезжал. Зачем вызывать лишние вопросы у охраны?
Втроём они справились играючи, за два захода разгрузив зелёную «ниву», которую Валька, кажется, уже когда-то видел.
— Ну-с, welcome back, — не скрывающий удовлетворения Олег шумно поставил на пол комнаты последнюю сумку.
— Благодарю-с, — возможно, Серый и не хотел демонстрировать свои чувства, только тихая радость всё равно светилась в нём отблеском весеннего солнца. — Дело за малым: распихать барахло обратно по местам.
— Да уж, — Воевода потёр переносицу. — Предлагаю начать самого главного — с чая.
— С козинаками?
— Бери выше, дружище. С тортом.
— Сами пекли, — вставил Валька свои пять копеек. — Вчера.
— Благородный дон поражён в самое сердце, — «блудный волк» приложил ладонь к груди и склонился в шутовском поклоне. — Серьёзно, что ли, пекли?
— Ага. Сначала хотели купить, но потом Олег решил, что мы тоже не безрукие, — Валька включил чайник и с гордостью вытащил из холодильника их чуть кособокое ореховое творение.
— Ну, спасибо, уважили, — когда бы ещё Серый так широко улыбался?
— Для тебя, Серёга, хоть луну с неба, — Олег подмигнул Вальке, — хоть гитару от Коляна, — он вытащил из шкафа красно-чёрную красавицу.
— Надеюсь, не силой отбирал?
— Ни в коем случае. Всё было добровольно и с челобитием.
Последнее слово звучало несколько двусмысленно, но умница-Серый не захотел уточнять его точный контекст.

Торт, пускай и выглядел неказисто, на вкус получился как надо.
— Вот никогда не поверю, будто вы крем руками взбивали, — заметил Серый, раскладывая сотрапезникам по второму куску.
— Я у Настьки миксер попросил, — признался Олег.
— И мы его сожгли, — простодушно добавил Валька.
Воевода укоризненно кашлянул: — Валюха, ну нельзя же так безапелляционно. Может, не сожгли. Вот Серёга приехал, инструмент привёз — разберём, посмотрим. Починим, наконец.
— «Мы починим» или «Серёга починит»? — с подозрением осведомился мастер на все руки четыреста седьмой секции.
— Дружище! — Олег шумно сгрёб его за плечи. — Я знал, ты меня не бросишь! Слышал, Валёк, Серый пообещал нам миксер починить.
Конечно, это было бессовестно, но Валька не удержал смешливое фырканье: до того потешным было растерянно вытянувшееся лицо Серого.
— Пятнадцать лет знаю этого человека, — принудительно назначенный ремонтник смиренно покачал головой, — и всё равно никак не привыкну к его фантастическому умению перекладывать на других неприятную работу.
— Приятель, но ты же не обижаешься? Я честно-благородно обещаю тебе помогать.
— Естественно, ты будешь помогать, причём не зудением над ухом: «Серёг, ну скоро там?». Завтра с утра я разберу вашу технику и выдам тебе список необходимых запчастей. Где находятся радиомагазины, ты, надеюсь, в курсе?
Теперь уже у Олега разочарованно вытянулось лицо.
— Пятнадцать лет знаю этого человека, — трагический вздох из самой глубины души, — и всё равно никак не запомню, что с ним шлангануть, в принципе, нереально.
Как бы не забавлял Вальку шутливый разговор друзей, ему всё равно стало немного жаль Воеводу.
— Хочешь, вместе завтра съездим? У меня пары только до обеда, — добросердечно предложил он, заработав одинаково удивлённые взгляды соседей.
— Спасибо, Валентин, — Олег отставил в сторону шутки-прибаутки. — Я сам. Потому что если поедешь ты, то поедет и он, — кивок в сторону друга, — а тогда пропадает весь воспитательный эффект.

Когда торт был на две третьи съеден, вещи разложены, а миксер раскручен и отремонтирован (там банально переломился провод), пришло время музыкальной паузы.
— Я сегодня добрый, поэтому принимаю заявки, — Серый нежно тронул гитарные струны.
— «Дым над водой», — моментально отреагировал Олег, — пинкфлойдов и полирнуть «Шоу маст гоу он».
— А почему сразу не губозакатайку? Кто тебе вообще сказал, будто я умею это играть?
— Вот только давай без ложной скромности. Можно подумать, не я через весь город пёр для тебя гитару, после чего пять этажей к закрытой двери на концерт приходили.
— Угу, рассказывай сказки про пять этажей. Олеж, кроме шуток, к этому позору я ещё морально не готов. Давай заказ попроще.
— Хм-м, «О любви»? Давно хотел её спеть на два голоса. Валюха, ты чего молчишь? Предлагай, пока маэстро не прикрыл лавочку.
— «Дыхание», — почти шёпотом попросил Валька. — Если можно.
— Отчего ж нельзя? — Серый слегка подкрутил колки. Улыбнулся краешком губ: — Заявки приняты, но начать предлагаю кое с чего другого. Скажем так, более энергичного.

Пуля спела, что ей за дело,
Какой у песенки конец.
Похоже, друг попал на тот весёлый бал,
Где пляшет сталь, поёт свинец.
Наши души морям и суше
Возражают в часы разлуки,
Это, дескать, конечно, дерзость,
Но не чаем души друг в друге.
А стало быть,
А стало быть,
А стало быть, вперёд!


@темы: Трое из четыреста седьмой, original, by me